boris_minaev

Удивительная история

Когда Саша Добрянская, наш корреспондент, рассказала мне о своем намерении сделать скайп-интервью с группой Pussy Riot, я ее переспросил: а кто это?

Она ответила: «Ну вот это феминистки, которые выступали в Храме Христа Спасителя. Так делать или нет?». Я поморщился: «Ну попробуйте».

Уже записанное интервью пролежало еще неделю до публикации. Никто не знал, что уже скоро оно станет абсолютным эксклюзивом.

Буквально за день до того, как мы повесили его на сайте, следователи пришли на «Русское радио», к редактору Сергея Доренко – узнавать, как они связывались с Pussy. Дело уже было возбуждено. Еще через некоторое время девчонок посадили. Еще через некоторое время они стали главным политическим символом сегодняшнего дня.

Почему?

Я еще и еще раз слушаю это интервью. Наивные. Смешные. Довольно жесткие, цеплючие и колючие. С характером… На застенчивую реплику нашего корреспондента о том, что все-таки предназначение женщины – быть гармонизатором мира, начинают почти кричать: «Это сексистские стереотипы! Нас всех так воспитывают в школе!» Что ж, это их право.

Одновременно с записью видео мы опросили нескольких коллег по цеху – литературных критиков, писателей, журналистов: как они-то расценивают этот поступок? Ответы были разные: кто-то сильно разгневался, кто-то заступался. Читать все это теперь и неловко, и даже как-то стыдно. Семь лет заключения им хотят дать! За что? Почему?

А если бы текст их панк-молебна был совсем другим? Прямо противоположным? Вот хороший вопрос. Я услышал его в такой формулировке от своего близкого друга, в самой рядовой застольной беседе: «А если бы они спели не "Богородица, Путина убери!", а "Богородица, Путина сохрани!" – было бы то же самое?».

Конечно, нет. Конечно, не было бы. И никакое богохульство тут ни при чем. Не в том, где они стояли, как были одеты и как дрыгали ногами. Богохульство было как раз в тексте.

Церковь сильно испугалась. Очень напряглась. А вдруг обида на Pussy какой-то тенью упадет и на всю организацию? А вдруг решат, что и церковные круги – они тоже… как бы того… за Болотную? А вдруг…

Именно церковь – можно в этом не сомневаться ни капли, хотя, конечно, никто этого не слышал и доказать не может – потребовала для них самого жесткого из возможных наказаний.

А дальше случилось то, что случилось.

Откуда-то появились часы патриарха. Откуда-то всплыл денежный иск по пресловутой квартире. И то и другое – откуда-то и вдруг…

Вместе с Pussy, с девчонками в наручниках, эффект это вызвало оглушительный. Вы еще не поняли, почему их там держат? Так долго? Почему угроза – хотя вроде все ясно и понятно уже всем – нависает, продолжает нависать? Почему опять продлили срок содержания?

А потому что ситуация оказалась очень удобной для власти. Теперь уже никто не говорит про 62%, про выборы, про Ходорковского. Все говорят только про патриарха.

РПЦ вытеснила с публичной площадки Кремль. Мы уже не думаем о том, какие партии будут в Думе. Кто лидер оппозиции. И как пройдут следующие выборы. О том, что сейчас нужно делать. Мы думаем о чем-то совсем другом. О вере истинной и мнимой кипят дискуссии. Вот так удачно все сложилось. Для власти.

А они пока – сидят и будут сидеть. Удивительная, вообще говоря, история.

Билли “Выкидыш” и другие ребята

Когда-то, в конце 70-х, британские панк-группа «Дисфункционалы» написала песню «Люди из пластика». Через 30 лет финансовая группа «Свободный мир» (так кажется), выпустившая новый вид пластиковых карточек, решила использовать слова этой песни в своей рекламной кампании. Солист группы, по прозвищу Билли «Выкидыш», написавший когда-то слова этой острой, революционной песни, давно завязал с рок-музыкой и работает в супермаркете учетчиком, учитывает банки с фасолью…
Так начинается эта британская пьеса, поставленная в «Современнике» Гариком Сукачевым (то есть тоже лидером рок-группы). Уф.

Как это иногда бывает, приходишь в театр, заранее настроенный против. Готовишь себя к худшему. Не ждешь ничего хорошего. И вдруг…
Ну казалось бы, что нам брит-панк? Что мы брит-панку? Да и… Это вообще что такое, что за название? Велика ли армия фанатов группы «Секс Пистолз» (приблизительного прообраза «Дисфункционалов») и знатоков трагической жизни ее лидера Сида Вишеза, чтобы заполнить ими глубоко им чуждую площадку театра «Современник»? Да они и минуты в креслах не усидят! Пить нельзя, курить нельзя, орать нельзя. Да вы что, издеваетесь… Да и где же они, эти панки?
Я лихорадочно оглядывался в фойе «Современника» в надежде увидеть хоть одного. Признаюсь честно, совсем недавно одного милого молодого человека с зеленым ирокезом я видел – в консерватории, в Большом зале, на концерте симфонической музыки. Он был хотя бы отчасти похож на панка, но вдохновенно слушал Шуберта и Малера. Может, панкам это как-то ближе?
А тут, на премьере «Анархии» - была сплошь чинная, благородная театральная московская публика. Ни следа ирокезов, никаких шипов, никаких накрашенных лиц и ненормативной лексики. Все это было только на сцене. И в большом количестве.
Милые, уже в летах московские дамы. Солидные мужчины. Семейные пары. Дети. Творческие интеллигенты. Вот, например, Лия Ахеджакова с подругой. Зачем им это все? Неужели только из любви к Мише Ефремову, который играет тут главную роль?

Однако постепенно, втягиваясь туда, где британский панк-рок переживал свое неожиданное возвращение, (и практически являясь нашему народу заново, уже в качестве культурного мифа) – я вдруг понял, о чем идет речь, и почему нам всем интересно.
Дело в том, что речь в пьесе Майка Пэкера идет о таком всем нам понятном явлении, как проигранная война. И вот тут, будь ты хоть негр преклонных годов, хоть панк, хоть анархист (на самом деле, ближайший идеологический собрат панк-рока – это конечно и есть наш русский анархизм, до боли родной и знакомый, не случайно же спектакль так и называется), хоть трижды коммунист – тебе все будет понятно. Потому что война-то проиграна. Три товарища (в данном случае три товарища и одна подружка), собрались, что помянуть и почтить свое боевое прошлое. А вокруг – иные времена, иные лица, и то что казалось неминуемым и великим, идея революции, идея братства, идея любви (да-да, и у панков тоже) все повержено в прах и развеялось как дым…
Вот поверьте на слово, это у нас в России – вот это настроение, вот эту идею – понимают практически все. Одни оплакивают монархию, то есть Россию до 1917 года, другие великий СССР, третьи нон-комформизм 80-х, четвертые светлые идеалы перестройки. Обязательно кто-нибудь что-нибудь оплакивает.
И брит-панк, как завершение Великой Молодежной Революции – оказывается, тоже оплакивает сам себя (вот вишь ты, не одни мы, оказывается, так депрессивно и плаксиво настроены) и даже родил по этому поводу целую пьесу. Да что там пьесу, целую мифологию, народную легенду о когда-то знаменитой, но пропавшей в безвестности группе, которая вдруг вновь, через 30 лет, взлетела на вершины чартов.
Если всю эту мифологию рассматривать сквозь строгую призму сюжета, то… знаете, как-то оно скучно. Как и любая подобного рода мифология успеха, она слезлива, мелодраматична, и по-моему пуста. Сказка о том, что кто ищет, тот всегда найдет. Сказка о том, что нужно Быть Всегда Верным Самому Себе и Тогда Судьба Обязательно Повернется к Вам…
Но рассматривать ее так – конечно, не надо. Гораздо интереснее ставить эту рок-сказку, рок-мифологию в другой ряд – в ряд поколений, проигравших свою войну. И вот тут все действительно, все гораздо интересней. Ну, взять хотя бы тех же трех товарищей. (Кстати, «Современник» давно и с большим успехом этот роман о ветеранах Первой мировой поставил). Как и у трех товарищей, у наших четырех панков (три плюс одна) есть свои боевые раны – и они их нам предъявляют: клиническая смерть от передоза, вспоротый в пьяной драке живот, аборт, разрушенная жизнь. Как и у трех товарищей, у брит-панков есть свое боевое братство, и они тоже любят друг друга и не бросят до гробовой доски и готовы друг за другу хоть в тюрьму, хоть в продажный шоу-бизнес… Как и у трех товарищей Ремарка, есть у них мечта о тихой счастливой жизни и о высокой любви, да только она вряд ли сбудется – все отравлены этой самой маленькой славой, обрушившейся на них почти еще в детстве.
Но самое важное соответствие в другом. Ремарковские «товарищи» похожи на британских панков не только тем, что имеют нежные сердца и много-много вредных привычек, но и тем, что у них есть идеология проигранной войны. Они принципиальные анти-фашисты, пацифисты, они отрицают гитлеровскую идею реванша и тем самым они – очевидные анти-патриоты в той послевоенной Германии, практически диссиденты.
Британские панки, описанные в пьесе Майка Пэкера - Билли «Выкидыш», Луис Гаш (это на самом деле женщина), Марк Фэсиз, Джон Смит – точно также, как люди опаленные своей войной, имеют четкую систему взглядов на власть денег, весь этот треклятый глобализм, общество потребления и другие буржуазные ценности, включая рекламу, кредитные карточки, и любую индустрию (включая масс-медиа) – они все это глубоко и люто ненавидят. Ненавидя – пытаются с ними играть и взаимодействовать на их поле. Играя и взаимодействуя – терпят крах, потому что играют не на своем поле. Терпя крах – возвращаются к своим убеждениям. Причем убеждения эти показаны, извините за тавтологию, крайне убедительно – если для одного герои они – действительно жизненная позиция, работа ума и сердца, для другого – это просто судьба, гениальная в своей случайности (я вышел из дома на вечеринку в 1976 и вернулся домой только в 1981-м, говорит один из них), для третьего и для четвертой – прежде всего, итог отношений с людьми, с теми, кого любил и любишь, то есть результат человеческой органики, естества, а это поважнее, чем просто плод интеллекта или морали.
Да, открытие для нашего добропорядочного зрителя состоит в том, что вот эта Великая Молодежная Революция (битники разбудили хиппи, хиппи разбудили панков, панки развернули революционную агитацию), эта проигранная война – против кредитных карточек, против буржуазной морали и прочего, все то, что воспринимается нами, здесь, до сих пор как какая-то западная дурь – ВСЕ-ТАКИ ВСЕРЬЕЗ. До крови. До резанья вен. До самой смерти.
И вот тут встает один маленький вопрос: пардон, но ведь мы-то понимали свободу совсем по-другому! Мы боролись с совсем другой Системой! Мы-то как раз хотели ее разрушить (свою Систему), чтобы она разрешила нам иметь пластиковые карточки, машины, диски (хотя музыку при этом слушали абсолютно ту же самую, просто иногда не понимали слова). Мы боролись ЗА общество потребления, а не против него. Как же так?
А вот так…

Оказалось, что война с системой (с той или с этой, какая разница) у нас и у них завершилась тем же самым результатом: полной и безоговорочной победой этой системы. Победой очень хитрой. Тактической. Система отступила. Система стала более гибкой. Более мягкой. Эластичной. Она позволила нам, казалось бы, все.
Но вот именно с тех самых пор, как она позволила – она вновь заполнила собой все пространство, вновь не оставила людям даже маленькой щелочки для чистого воздуха.
Вот ради этого удивительного открытия стоило, конечно, идти в театр и смотреть спектакль Гарика Сукачева.
Я сейчас мог бы перечислять и множить целый сонм недостатков этого спектакля, как целостного зрелища. Панки слишком многословно пересказывают нам свою панковскую карму и панковскую житуху. А также принципы великих панков, золотыми скрижалями выбитые на могиле все того же основателя группы «Секс Пистолз». (Правда у него нет могилы, его прах развеяли над аэропортом Хитроу, о чем мы тоже долго и подробно узнаем из их диалогов). Мне кажется, они по сути своей не говоруны, не теоретики. Слишком много слов и о великой дружбе и потерянной любви, у Ремарка об этом как-то лучше (см.выше). Ну и так далее.
Ну да, и слишком много мата. Кстати, вот удивительная вещь. Это безумное количество ненормативной лексики, которое вначале весьма коробит, в конце спектакля уже почти не замечается, звучит почти, извините, как музыка. Просто проблематика настолько непроста и вместе с тем настолько интересна, что перестаешь в какой-то момент обращать внимание, и даже как-то понимаешь задним умом – что со сцены звучит не просто уголовный русский мат (хотя это именно он), а как бы эквивалент того лондонского жаргона, на котором эти самые панки друг с другом разговаривают –просто самый близкий к этому жаргону, хотя и слабо его передающий по смыслу, но близкий по интонации язык…
И тем не менее, есть у этого зрелища – и очевидно сильные стороны, помимо самой философии. Это, конечно, актерская игра. Старые панки, вечные мальчики, ужасные забулдыги и страшные эгоисты, вечные романтики рок-сцены в исполнении Ефремова, Мищенко, Певцова, Марии Селянской (и на фоне замечательно подыгравшей им Ольги Дроздовой в роли циничного американского продюсера) – это на самом деле мощная, мировая банда. Смотреть как они репетируют свои старые песни – до слез здорово, до колик смешно и до боли в сердце печально. Что получилось, то получилось.
Диалоги, истории, принципы, полемика, выяснения отношений – все немного по-панковски занудновато, хотя и крайне содержательно (ну вот если вы слышали когда-нибудь группу Joy Division, или видели фильм о них, то вы все поймете).
Но есть зато эта удивительная смазка характеров. Склейка человеческих историй, темпераментов. Боль любви, я бы сказал.
И вот это вообще забирает по-настоящему.

Но я возвращаюсь к главной теме. Спектакль, извините за советский штамп, ставит вопрос: проиграли ли мы эту войну? И на Западе, и здесь, на нашем Востоке? Проиграло ли наше поколение эту великую войну с системой? Пора ли уже петь погребальные гимны идеалам Великой Молодежной Революции (что, собственно, и происходит в пьесе). Можно ли уже выкидывать белый флаг?
Я вот, если честно, не знаю. Я не уверен. Да, система оказалась великой, страшной, могучей, изворотливой, она победила. Да. Но ведь мы заставили ее измениться, заставили ее отступить? Мы нашли ее слабые места? Мы попробовали?
Так неужели не попробуем еще раз?

Вчера я ходил на запись телепередачи «Культурная революция» (ведущий Михаил Швыдкой). Расскажу, как это было.
Дело происходило в музее Пушкина (не изобразительных искусств, на Волхонке, а рядом, на Пречистенке, где литературный музей самого поэта). Недели за две мне позвонили, предложили несколько тем на выбор. Я выбрал. Предложили написать бриф (мою главную мысль). Я написал. Мой бриф прочитали и одобрили. За неделю до программы мне позвонили. Объяснили, что я могу приехать и уехать на машине. Что я не буду сидеть в кресле, а в первом ряду на стуле. Что про журнал «Медведь» в титрах может запретить писать канал «Культура». Затем мне прислали по почте два напоминания. Затем прислали несколько смс с напоминаниями. На смс я не ответил, потому что телефон отключили за неуплату, а на письмо ответил. Наконец, позвонили часа за два того, как я должен был выйти из дома и спросили, почему я не отвечаю на смс.
…Было темно и холодно. Вечером в воскресенье совсем нет людей. Ни в метро, ни на улице. Только дворник-среднеазиат сметал с тротуара снег. Скреб снег. Кидал снег. Он делал это страстно и увлеченно. И он посмотрел на меня с удивлением, потому что в такое время надо ездить на машине.
Я вошел, меня провожал специальный человек, который показал мне, куда идти. Когда я вошел, ко мне подсел(а) редактор программы, которая мне все подробно объяснила, до мелочей. Мне предложили чаю, конфет, печенья и фруктов. Не только предложили, но и налили. Не только налили, но и насыпали сахар. Не только насыпали сахар, но и размешали (я даже не заметил, как). После чего я встал, и налил себе сливок, которые тоже стояли на столике.
Ровно за 20 минут в комнату для гостей вошел продюсер Андрей Козлов в начищенных до блеска ботинках и хорошем костюме. Он вежливо, проникновенно и страстно объяснил нам, что самое главное в программе – не то, сколько человек ее смотрят, (хотя ее смотрят очень много человек), но и то, будут ли о ней говорить назавтра в метро. Что бывают темы какк бы выдуманные, а бывают как бы настоящие, и интересные. Что ему тоже было бы что сказать на эту интересную тему. Он говорил так, что нам сразу захотелось что-нибудь сказать.
После этого мы вошли в атриум и там сели на стулья. Козлов рассказал зрителям (так же подробно, страстно и проникновенно), как следует вести себя на программе, как следует просить микрофон (его должны подавать сзади). Что они не показывают людей, жующих жевательную резинку. Он опять много шутил, и создавал праздничное приподнятное настроение.
В программе были прекрасные гости и участники. В креслах сидели Евгений Бунимович и Марат Гельман. На стульях вместе со мной: писатель Алексей Варламов, режиссер Дмитрий Крымов, художник Дмитрий Шагин (Митьки), и профессор РГГУ, фамилию которого я забыл, который очень интересно рассказал о том, что Николай Островский никогда не воевал на гражданской войне, а название «Молодая гвардия» придумали корреспонденты Совинформбюро – для группы ребят, которые нападали на немцев, отбирали у них консервы и сигареты и продавали потом на черном рынке.
Да. Я забыл про тему. Тема была действительно очень интересная. О ней было интересно поговорить. Все о ней говорили очень интересно. Кроме меня. Я никак не мог понять, когда мне дадут сказать. У меня закралось страшное подозрение, что в результате того, что у меня был отключен телефон за неуплату, и я не ответил на два смс, они на всякий случай позвали кого-то еще, и я оказался пятым лишним. И что я не помещаюсь в хронометраж. А до этой программы они записали еще две программы, и после нее собирались записыать еще одну. Всего четыре программы. За один раз.
Передача «Культурная революция» работает как часы. Она выходит на канале «Культура» целых 11 лет. Она прекрасно придумана. Ее ведет 11 лет Михаил Швыдкой. Швыдкой буквально родился телеведущим. Он идеальный ведущий. У него великолепная реакция. У него потрясающая эрудиция. Его редакторы всегда очень точно выбирают гостей. Все гости этой программы очень актуальные, талантливые, творцы современной культуры люди. Я не могу этого не признать. Особенно те, кто сидит в креслах. С теми, кто сидит на стульях, у них иногда бывают накладки. Например, как со мной.
Я все время тянул руку, чтобы успеть сказать. Чтобы хоть что-то произнести. Я понимал, что веду себя неправильно. Меня не инструктировали так себя вести. Меня инструктировали, чтобы я вел себя легко и свободно. Что если Швыдкой или кто-то будут меня перебивать, я могу попросить их меня не перебивать. И так далее. Буквально сзади меня сидел человек с микрофоном. Он готов был дать мне микрофон в любой момент. Это был специально обученный и подготовленный для этой цели человек. Как и все остальные в этой дружной, спаянной команде. Я никак не мог сосчитать, сколько же тут работает камер. Пытался понять, как они делают такой идеальный свет и звук. Как устроены эти микрофоны, маленькие, которых практически не видно (их надевают только тем, кто сидит в креслах).
Я удивлялся тому, насколько четко и по делу все говорят. Бунимович говорил о том, что идеология для художника вредна. Гельман наоборот. Шагин говорил о Пусси. И о том, как на «Митьков» напали охранники, чтобы выкинуть их из музея «Митьков». Он понравился мне больше всего. Потому что он был какой-то неправильный. Неидеальный. Он был очень большой и толстый. Он не помещался в стуле. От него пахло сигаретами и алкоголем. От него пахло алкоголем, хотя он давно бросил пить. Он приводил не политкорректные примеры. Но вообще-то говоря, здесь все были молодцы. Все говорили ярко и доходчиво. Один я сидел как дурак и тянул руку.
Наконец, я встал и сказал. То, что я сказал, было запутано, темно по смыслу и ни к чему не вело. Мне было стыдно, что я это все сказал. Программа, выходящая на канале «Культура» 11 лет, конечно, видала и не такую фигню. Но все-таки было стыдно.И неудобно.
Было стыдно, что я не совпал с этой абсолютно идеальной программой. Поэтому давайте в двух словах я вам расскажу то, о чем я бы хотел поговорить с людьми, собравшимися тут. В зале были еще простые зрители. Их мнение мне бы тоже было интересно. Но они почему-то ничего не говорили, и даже не тянули руку. Странно. Я же прекрасно помнил, что в этой программе все всегда тянут руку и хотят сказать.
Может быть, потому, что было уже так поздно? И за окном дворник-срелнеазиат сметал снег?
Итак.
Хотя официально считалось, что в нашей стране есть только одна идеология, на самом деле их было две. Первая была такая неприятная, что все ей сопротивлялись и исповедовали совсем другую – идеологию протеста. Если в первой общее всегда было важнее частного, то во второй наоборот. Если в первой коллектив всегда был важнее личности, то во второй личность была важнее всего остального, включая государство.
Неправильно думать, что вторую идеологию исповедовали только те, кто был правозащитником, диссидентом и выходил на площадь с плакатом или ксерил произведения Солженицына. Нет. Вторую идеологию исповедовали буквально все, кто хоть что-то соображал. Учителя, пионервожатые, редактора издательств и даже корректоры в газетах – ее придерживались вообще все, умевшие держать в руках ручку. По сути, это была идеология христианского гуманизма. Она так не называлась, и люди, которые исповедовали эту идеологию христианского гуманизма, не были религиозными. Они даже не ходили в церковь. Но они верили в добро, в любовь, в разум, в цивилизацию, в прогресс. Они верили в то, что человек прекрасен.
И что его нужно любить. И освободить от всех пут, препон, запретов и догм.
Но когда в 90-е годы эта идеология, казалось бы, победила в нашей стране, и людей перестали строить в шеренги, заставлять голосовать на партсобраниях, петь песни хором, читать про дедушку Ленина и разучивать про него стихи – вдруг возникла новая идеология протеста. Эта идеология сначала была не видна. А потом она стала видна. Стало видно, что и фильмы Тарантино, и книги Сорокина, и книги Пелевина, и работы современных художников, начиная от Кабакова и кончая Д.Врубелем – они все про одно и тоже. Что нет никакой цивилизации и никакого прогресса. Что нет никакого добра и никакой любви. Что человек ничтожен. Что он достоин презрения. Что внутри у нас ужас, а снаружи мразь. Что все плохо. Это и есть новая идеология протеста. И видимо, скоро она станет официальной. Она победит. И скорее всего,это будет идеология христианского фундаментализма.
Потому что мы живем в христианской стране.
Вот, собственно, то что я хотел сказать. И мне бы очень хотелось с кем-нибудь поговорить на эту тему.
Но было некогда и не с кем.
Формат передачи таких разговоров не подразумевает. А жаль.

Честно говоря, я даже обрадовался, когда началась вся эта «вакханалия вокруг Чулпан Хаматовой», как сказал пресс-секретарь Владимира Путина. Хотя, казалось бы, чему тут радоваться? История-то тяжелая. Некрасиво со стороны власти требовать «должок» за больных детей. Как-то даже слегка аморально. Но видимо, сейчас уже так стало горячо, что не до сантиментов. С другой стороны, как честно рассказала моя коллега Мурсалиева в «Новой газете», без Путина проект по строительству клиники для детей, больных лейкозом, зарылся бы в бумажках и согласованиях, в русской волоките и русском воровстве. Клинику помог построить сам лично Путин. И никто тут никого в заложники, таким образом, не брал. Так что с обеих сторон мотивы понятны и прозрачны. «Вакханалия» эта важна (и даже очень нужна) была не для того, чтоб разобраться в и без того довольно ясных вопросах – а для того, чтобы наконец стало хоть кому-то очевидно – так дальше нельзя! Ну нельзя так безумно брызгать слюной и орать с выпученными глазами. Ну невозможно.
Понимаете, когда это делает одна сторона, когда эта брызжущая слюна и злоба исходят только оттуда – ситуация очень выигрышная, очень понятная абсолютно для всех. Для, так сказать, народа. Кто орет, кто истерит, кто плюется и страшно обижается – вот тот и проигрывает. На обиженных воду возят. И какой бы там не был рейтинг, и какая бы там ни была сила, и как бы не был предрешен итог любых выборов, все равно понятно – раз орут, значит, проигрывают.
Но когда подобные эмоции начались с обеих сторон – наступила мгла. Такая, я бы сказал, вонючая мгла.
И в этой атмосфере мне, как простому московскому обывателю, вы уж меня простите, ни на какие митинги ходить уже не хочется. Конечно, я пойду, куда ж я денусь, но уже с некоторым напрягом, увы.
И дело тут не в том, что я просто не люблю вот этого визгливого крика, или агрессии как таковой, что я весь такой по природе своей в белой рубашке и не желаю пачкаться, вовсе нет. Как раз тут нет чувства брезгливости, а исключительно трезвый анализ. И он говорит мне вот о чем.
В видеорепортаже, который «Медведь» делал с шествия (посмотрите, вот он прямо сейчас висит на главной странице, «Зеркало для героя»), есть такой момент: говорит человек, довольно уже пожилой, пришедший на митинг - я рабочий, говорит он, я пришел на вашу буржуазную революцию просто посмотреть, но потом, когда поднимется рабочий класс, это уже будет не ваша революция, а наша, и мало не покажется. Тоже самое говорил моему знакомому таксист, который подвозил его и страшно ругал Путина: нет, говорил таксист, я сейчас на митинги не пойду, я потом пойду, когда другие люди начнут на улицы выходить и по-другому будут себя вести.
Это – разного рода угрозы. Одна скорее ироническая, другая скорее мрачная, и их можно было бы отнести к области такой, знаете, простонародной риторики, к обычным побасенкам, пустым угрозам, которые с детства я в любом дворе слушал в достаточном количестве от хулиганов. Мы придем, вот тогда узнаете…
Но дело-то все в том, что именно человеческая эмоция – эмоция злобы, ненависти, она имеет ужасную особенность заражать других, заражать собой огромные массы людей. «У нас», то есть у людей с Болотной, она пока выражена красиво, изящно, литературно. Но уже в комментариях к «делу Хаматовой» - она выражена совсем не так красиво, изящно и литературно. А потом, на улицах нашего города, она приобретет такие формы, что о лозунге «мирной революции», революции «белых ленточек», можно будет напрочь забыть. Это все такие тонкие вещи, и они именно сейчас происходят на наших глазах – повышая своей (такой талантливой, такой замечательной) «литературой» градус ненависти, мы обращаем ее в конечном итоге совсем в другую сторону, совсем не туда, куда нам хотелось бы. Ненависть – это тяжелая энергия, она не подчиняется нашим желаниям.
Открываю любимую теперь мной книгу воспоминаний Александра Бенуа, русского художника и публициста, и читаю о февральской революции 1917 года: «…И все прочие агитаторы буржуазии, которые на улицах ведут пропаганду доверия правительству, шипят на рабочих (Господи, какие мерзкие дамы! Я необычайно счастлив, что 18 апреля Анну Петровну кто-то из рабочих схватил за ее каракулевый воротник и отчитал) срывают их знамена, клеймят Ленина и требуют его казни». Дамы, мерзкие дамы…
Нет, не могу, конечно, признать наших дам (требующих чьей-то казни, буквально или фигурально) «мерзкими», хотя, конечно, что-то мерзкое в этом есть. Они, конечно, просто заблуждаются. Но горький урок истории состоит в том, что те дамы, 1917 года, они ведь в сущности, по большому счету, были правы, но форма, в которой они выражали свои замечательные мысли и чувства, вот эта безумная буржуазная злоба, о которой пишет Бенуа – она даже талантливых, умных и образованных людей отталкивала от Временного правительства и приводила к большевикам. И уж, конечно, она, эта злоба, вооружала такой же злобой рабочих и вооруженных, увы, солдат.
Невозможно, конечно, на каждом конкретном примере объяснить, где именно зашкаливает, что именно говорить нельзя, не бывает такой цензуры извне – только изнутри. Единственным регулятором выступает обычный здравый смысл, и чувство собственного достоинства. Когда, например, известный радиоведущий в течение долгих минут в прямом эфире изрыгает проклятия в адрес другого телеведущего, и угрожает порвать его как тузик грелку, при личной встрече, какой бы серьезной не была причина (ну, к примеру, он вступился за честь дамы) – это все равно неправильно. Либо пойди и дай в морду, либо не ходи, но не говори об этом в эфире – потому что это просто-напросто призыв к физической расправе. Это – граница, которую нельзя переступать, мне кажется.
Хотя в чем сегодня можно быть уверенным? Мне кажется, ни в чем. Все так сложно, все так запутано.
Но я уверен, что когда Альфред Рейнгольдович Кох призывает «не подавать руки, не вступать с ними в переговоры», он не имеет в виду личный бойкот. Это неправильное прочтение его статьи. Он имеет в виду лишь технологию политического процесса. Он призывает не возлагать лишних надежд на переговоры с Кремлем, он считает их бесполезными, он призывает просто-напросто и дальше продолжать митинговать. Мирно митинговать. Мирно и беззлобно. Так я его понимаю (может, неправильно?).
Я бы сейчас объявил бойкот бойкоту. Не нужно нам этого. Пусть они истерят.
С другой стороны, каждый из нас – личность, индивидуальность, так сказать, отдельная планета, и на каждый роток не накинешь платок, понятное дело, свободные люди свободно выражают свои чувства.
Вот, например, публицист Светлана Рейтер, которой так восхищался Олег Кашин, пишет тут намедни следующее:
«Юрий Сапрыкин в своей статье о доверенных лицах на Lenta.ru пишет, что «раз и навсегда объявить Путина исчадием ада – не лучший способ одолеть Путина». Позвольте, но разве не этим мы занимались два последних месяца?
Было же, я хорошо помню: гондон, ботокс, удав, а еще «идинахуй», «а еще они называли его лягушкой и земляным червяком». Это, конечно, лучше, чем исчадие, но ненамного.
Разве не его правительство откровенно наебало нас на выборах? Разве не они плевать на нас хотели при помощи Кургиняна?
Мне казалось, что теперь мы можем объявлять этих людей теми, кем захотим, потому что они нам больше – не нужны.
Никакая лояльность уже невозможна, она сдохла четвертого декабря.
Лояльность не переизбрали».
Вот здесь яркий талантливый публицист, как мне кажется, что-то перепутала. Причем тут лояльность? Речь тут должна идти (и идет) не о лояльности. А о чувстве собственного достоинства. Его нельзя переизбрать. Или не переизбрать. Оно у нас внутри всегда. Просто все мы понимаем его по-разному.
Жена спросила меня: я только не поняла, а про какую палку от швабры она (Светлана Рейтер) пишет в конце статьи? Это что вообще значит?
Пришлось объяснять, потупив глаза.
По-моему, хватит уже. Поскольку эту передачу слушают дети. И дети тоже.

Кроме злодеев

Когда-то в «Табакерке» я посмотрел «Дядю Ваню» режиссера Миндагауса Карбаускиса. О нем, помню, тогда говорили – ученик Фоменко, молодой литовец, яркий…
В спектакле том были блестящие акетрские работы, я должен сказать. Назаров, в роли доктора Астрова. Молодая совсем Ирина Пегова. Все это было «до»… До того, как Назаров стал знаменитой сериальной звездой, Пегова снялась в «Прогулке» и стала примой МХТ, а Карбаускис возглавил Маяковку. До войны за Осетию, до президента Медведева. В каком-то ином времени. Давно (хотя сколько лет-то прошло? Ну пять…). Ощущение туманной пелены, ощущение другого исторического пространства, тихого, запеленутого, почти слепого – откуда оно? Пять лет. Казалось бы…
Общество еще не очнулось от бури и натиска 90-х и еще не вошло в ступор нулевых. Промежуточное состояние.
Ну, а сейчас, когда я посмотрел спектакль «Таланты и поклонники» в Маяковке - все вдруг резко вспомнилось. В том старом спектакле Карбаускиса «Дядя Ваня» больше всего меня поразила… декорация. Почти на самой авансцене, оставляя актерам минимум места – был выстроен настоящий деревянный, из досок, фасад дома. С окнами, с крышей, с отчетливо слышным запахом смолы и стружек. Это было удивительно. Был найден жутко простой, трудоемкий только по материалу, совершенно не затратный и не сложный способ изменить существование людей на сцене. Дом словно бы вмешивался в их разговоры, голоса, он замыкал все характеры, все истории в одно целое. Дом жил.
Удивительным было и то, как в этих новых обстоятельствах играли актеры – обусловленные таким способом, домашним, бытовым способом жизни. Они стали играть не классических чеховских героев – а людей, абсолютно земных, очень здоровых, радостных, теплых, родных. Светлых, представьте себе. Все у них было как-то ладно и весело, в том «дяде Ване».
В этой страшной и мрачной пьесе. Вот я недавно писал о «дяде Ване» другого «русского» литовца, Римаса Туминаса, – в театре Вахтангова – вот там бездна, там мрак, там полностью изошедшие из себя, из своей реальности люди.
Почему вспомнилось?
Ну, во-первых, в «Талантах…» - та же Пегова. И тот же характер причем – яркий, живой, с глубочайшей женской энергией и страстью передаваемый.
Во-вторых…
Во-вторых, не мог не вспомнить то ощущение – «молодой литовец» может так организовать сценическое пространство для талантливых русских актеров, что их энергия не расплескивается, не уходит впустую, в какие-то углы сцены, а концентрируется вокруг главного. Сжимается. Становится ядерной.
Пространство и в новом спектакле театра Маяковского по классической пьесе Островского организовано хитро, предельно емко и позитивно. Ну вот представьте. На всех почти театральных сценах Москвы есть этот механизм – театральный круг, не знаю, как уж точно он называется, который вращением своим обеспечивает быструю смену декораций. Очень мало где его используют режиссеры – помню, что в «Современнике» иногда, наверное, в Ленкоме. Так сказать, режиссеры старой школы. Но увидишь это чудо театральной техники сейчас нечасто. Такая «условность» считается немодной. Модно – чтобы рабочие сцены входили на нее, как есть, в подчеркнуто рабочей спецодежде, и на глазах изумленных зрителей что-то монтировали, собирали, разбирали, уносили и приносили.
Вот это модно.
Так вот, Карбаускис сделал условность крутящегося круга – не служебной деталью, а художественной. Его крутят сами «действующие лица»,просто крутят ногой, просто катаются на нем, как на карусели. Образ круга, образ карусели, окружности, что двигает нашу жизнь, образ планеты, – оказался простым и действенным. Так просто, что даже диву даешься. Понимаете, ведь жизнь не стоит на месте.
Пять лет назад было одно, а сейчас совсем другое. «Раньше в это время было светло, а стало совсем темно» - кто это спел, Цой? Мамонов? Правильная идея. Дикая, несусветная, обжигающая изменчивость всего – наших дел, наших лиц, наших характеров, наших отношений, наших обстоятельств, показана здесь Маяковкой с достоверностью школьного урока. Госпожа актриса Негина (Ирина Пегова), еще вчера страстно отдающаяся всему доброму, светлому, чистому и главное, прогрессивному, уже завтра уезжает на содержание к богатому миллионщику. Господин студент Петр Егорыч Мелузов, еще вчера ригорист и пламенный революционер, практически Базаров, уже завтра тихо и потрясенно склоняет голову ниц перед этой изменчивой женской природой, признает ее право на измену и на холодный расчет, поступается, можно сказать, принципами! Да если перечислять, что подверглось изменению в этой загадочной пьесе Островского – устанешь пальцы загибать. Умные становятся глупыми, нечестные честными, добрые злыми, и причем, вот что интересно, не останавливаются в своем развитии!
Почему, собственно, эта пьеса кажется мне загадочной сегодня?
А вот о чем она, скажите? Принято считать, что о театре. Нет. Театр лишь фон для чего-то другого. Более важного и гораздо менее очевидного. Принято считать – о женской судьбе, об ужасном выборе женщины между свободой и несвободой, между чувством и расчетом. Но тоже нет. О русской жизни? Ну вот, пожалуй, что…
О русской жизни – с ее удивительным, парадоксальным отсутствием четких критериев, жестких моральных норм, ясных человеческих законов, по которым можно легко ориентироваться. Нельзя тут легко! Ну вот никак не получается.
Помните, в первой сцене, где князь Ираклий Стратоныч пытается купить любовь молодой актрисы – я, де, сниму для вас квартиру, нельзя же жить в таких условиях, и она, вспыхнув ему отвечает в том смысле, что идите к черту.
И вот он говорит ей потрясающую вещь – да нет, вы могли бы мне отказать, но не в такой же форме. Не так прямо! Не так очевидно…
Принято считать, что Островский много и горячо писал вот об этой жестокости жизни – о цинизме и алчности богатых, об обреченности бедных, особенно когда дело касалось вот этого – женской репутации, женской свободы, женской любви. Но вот вам. Ситуация крутится, жизнь крутится, колесо поскрипывает – и на наших глазах домогательства одного отвергнуты, а предложения другого, тоже богатого и тоже циничного – приняты, и князь из мерзкого интригана превращается в страстного поклонника, и сияющая наивная душа становится взрослой, ну и так далее. Нет правды, нет истины, есть только движение.
Мне кажется, Островский и сам был смущен таким имморализмом происходящего, недаром в конце студент, как истинный Базаров-Рахметов, говорит правильные умные слова с ужасно глупым видом, сам понимая, что сильно опростоволосился. Некоторых женщин надо завоевывать, а не просто любить. Но, увы, даже если война кажется почти выигранной… Миг – и все изменилось. Так что это за миг? Что происходит в этот миг?
Об этом спектакле сейчас довольно много спорят. Спорят московские критики, причем не только в статьях, но и в блогах, как бы «для себя». Разговор идет о том, что Карбаускис, лидер нового театрального поколения, став худруком академического театра, уступил старикам, сделал поклон всей труппе, устроив праздник для коллектива, найдя каждому роль и место, пожертвовав при этом – новым языком, жестким молодым напором. Не согласен, пожалуй.
Карбаускис остался верен своей теме – жизнь побеждает любую константу. Сама ее изменчивость – залог чуда преображения. Чуда свершения.
Особенно актуальной кажется эта мысль мне сейчас. Когда я сравниваю две эпохи и два спектакля – когда Карбаускис выделывал Чехова, и когда «крутил» Островского. Разные совсем эпохи.
Все изменилось в мгновение ока. Все понеслось. Все сдвинулось. Оппозиционеры в телевизоре, люди на площадях, чиновники в блогах. Но как, почему? Никто не знает. Никто не понимает. Все с умным видом дают оценки – а мы знали, мы предупреждали, все же было понятно. Ничего не было понятно. Было ощущение, что власть незыблема, и общество глухо, и атмосфера как в танке.
Простая история о женщине и мужчине в трактовке Карбаускиса имеет совсем другой смысл – не тщитесь зафиксировать, запечатлеть реальность, истолковать ее раз и навсегда, отнестись к ней как-то, раз и навсегда, чтобы из этого отношения и формировать свою дальнейшую жизнь. Есть люди, есть истины, но нет застывшей жизни. Она – текучая и изменчивая материя. Она – энергия. Она – космос.
В этом спектакле есть одна роль – когда-то комическая, второго плана, даже с оттенком обличающего морализма – матери актрисы Негиной, простой мещанки Домны Пантелеевны. Она досталась Светлане Немоляевой. В спектакле Карбаускиса, безусловно, стала ключевой.
В прямом смысле – это ключ к пониманию всего происходящего.
Та мера здравого смысла и мудрости, юмора и трагедии, чистоты и горькой опытности, которая есть в характере Немоляевой, дает, в общем, эталонное представление о том, что нам хочет сказать театр этим спектаклем. Этим Островским.
Ну нет в мире принципов, за которые стоит умирать! Может быть, это ужасно. Но это так. Если принять тот факт, что жизнь – сама есть основной принцип, основная идея, то и свобода, и любовь, и честность, они сами из нее образуются, рано или поздно, несмотря ни на что.
И никто не потерпит поражения.
Кроме явных и очевидных злодеев.

К сожалению посмотрел лишь один спектакль в начале ноября - "Борис Годунов". А они показывали 10. Это очень интересный театр из бывшего Свердловска, и я как всегда написал о драматургии (в данном случае, Пушкина нашего Александра Сергеевича), а в принципе - Коляда делает театр на балаганной, лубочной, вертепной стилистике. Моделируя ее как бы заново. Это очень интересно само по себе. В отрыве от всех актуальных контекстов. И я очень советую и себе и вам в следующий раз ео гастроли не пропускать, посмотреть хотя бы 2-3 вещи.

Карандаш читателя

Шел в театр вроде бы. На модный Коляда-театр из Екатеринбурга. Там аншлаг, полный зал, бомонд. А попал куда? На митинг, что ли?

Воротынский
Наряжены мы вместе город ведать,
Но, кажется, нам не за кем смотреть:
Москва пуста; вослед за патриархом
К монастырю пошел и весь народ.
Как думаешь, чем кончится тревога?

Ну вот каждое слово тут, честное слово, хочется читать и перечитывать. Удивительный текст. Подходит к любому способу правления, к любому царствию, к любому политическому спектаклю.
Но ведь политика – всегда спектакль. В 1917-м, на заре политической эры, большевики захотели справедливости всерьез, чтобы все вопросы решить раз и навсегда, чтобы простого человека не обманывали эти буржуазные горлопаны, без всяких там спектаклей. И что же? Политика, через сто лет, посмеялась над ними. Или над нами?
Театр Николая Коляды, показавший в столице почти весь свой репертуар – на самом деле, даже и не совсем театр. Поэтому и «Борис Годунов» в нем – не совсем пушкинский текст. Скорее, подтекст. То, что мы в нем видим, то, что хотим угадать, то, что пытаемся вычитать. Конечно, вместо нас вычитывает кто-то другой, а именно знаменитый драматург, а теперь и режиссер из Екатеринбурга, который всерьез замахнулся на лавры самого жесткого и продвинутого в смысле диалога со зрителем театра страны. Но важно не кто, а как вычитывает. Какие строчки подчеркивает. И если делает это хорошо – что ж, почему бы и нет?
Вспоминаю единственного моего «Бориса Годунова», которого видел на живой сцене. Возвращение Юрия Любимова в Москву, Николай Губенко в главной роли. Таганка. 89-й, кажется, год. Или 90-й?
Этот острый лом, летящий через всю сцену – и как бы протыкающий ее, рискованно и страшно, и качающийся затем, как символ маятника и угрозы.
Этот народ, воющий мелодично, плачущий в унисон, поющий как хор Покровского (или это он и был?). Как все было своевременно! Как в жилу! До путча оставалось всего-ничего, до коллективного лже-Димитрия ГКЧП, до холодных и пустых московских улиц зимы 92-го, когда было совершенно неизвестно, что будет дальше, до всех событий – оставались, в общем, даже не годы, а месяцы.
Текст летел со сцены, просто как какая-то прокламация, как выступление режиссера Ю. Любимова на Первом съезде депутатов, так и не состоявшееся. Было ощущение, что Пушкин и статья в газете – это почти одно и то же. И что так и надо, именно так.
Было ощущение даже, что если правильно прочесть Пушкина, вычитать в нем необходимые, действительно точные смыслы – это как-то поможет, остановит кровь, уймет кризис, залечит раны.
Не помогло, не остановило.
Теперь этого ощущения нет. Пушкин отдельно, мы отдельно. Вера в то, что театр, литература, кино – может быть политикой, может влиять на политику – исчезла. Тем интереснее перечитывать Пушкина заново, вместе с театром, который политики – не боится. (Может быть, потому что это провинциальный, и по-настоящему жесткий театр?).

Ну вот, например – знаменитая сцена в монастыре, где появляется Гришка Отрепьев. «Еще одно последнее сказанье». Кастрюля с кровавыми куриными ошметками – вместо книги. Грязный топор вместо гусиного пера. Рубка потрохов мясным топором на деревянной чурке. Капли крови, разлетающиеся в зал. «Играть» уже ничего не надо. Надо просто понимать это состояние читателя, который перелистывая давно знакомый текст – воскликнул, да ведь вся эта русская летопись, одно сплошное кровавое месиво.
Тут очень важно удержаться на грани. Театр Коляды удерживается, хотя и не совсем. Когда лже-Димитрий, лежа на сцене, мастурбирует по-собачьи на Марину Мнишек, верней, на ее ноги – ну, да, можно и так прочесть, конечно. Но это уже – перебор жесткости. Все-таки и самозванцы любить умеют.
Но в общем, это напряженное вычитывание подтекста, даже если ты с ним не согласен, с этим красным подчеркиванием, с этими галочками и вопросами на полях книги – оно все равно забирает. Потому что эти образы, эти вычитывания смыслов – они не искусственные, они сами образуют нечто единое. Балаган, цирк, не важно. Важна слитность, цельность, а не то, какой там жанр.

О д и н.
Неумолим! Он от себя прогнал
Святителей, бояр и патриарха.
Они пред ним напрасно пали ниц;
Его страшит сияние престола.
Д р у г о й.
О боже мой, кто будет нами править?
О горе нам!

Наверное, вся вечная сила пушкинского текста заложена где-то здесь, в этих строчках. Мольба о том, чтобы кто-нибудь нами правил. Страх остаться без царя, без владыки, без центра мира, называемого властью. Ужас от безвластия. Сегодня, конечно же, все читается иначе. А почему, собственно, возникает этот народный страх перед «смутным временем»? Почему власть должна скреплять все нити, все клетки бытия? Что за ужас перед другими людьми, которые могут напасть на тебя, уничтожить тебя, если власть не защитит?
У Коляды в спектакле есть такой очень странный образ карусели. «Народ» ходит по сцене кругом и топает в такт музыке. Сапоги, валенки, боты, туфельки. Все стучит, громыхает в ритм плясовой музыке. Но ходят, что интересно, люди горбатые. Все. Откуда же берутся эти горбы? Поначалу «народ» весь с авоськами. Потом эти авоськи свертывает и засовывает себе под воротник. Под платье, под рубашку – неважно.
Авоська – горб. Нищета, бедность – и любовь к власти. Все просто у Коляды. Кажется, что просто. Но горб, он настолько силен сам по себе, настолько удивительно, когда все – и женщины, и мужчины, и старые, и молодые, все с горбами, все как будто родились с этим уродством, все тащат на спине это ярмо, что уже не важно, про что образ. Про бедность. Про это раболепие наше. Про чинопочитание. Про низость душевную. Про что? Просто горб. Вся страна горбата. Весь народ.
Надо понимать, кто такой Коляда, чтобы оценить степень этой смелости, остроту этого высказывания. Коляда – долгие годы единственный провинциальный, единственный не московский драматургический автор на московской сцене (добавил бы – долгие 90-е, но «Мурлин Мурло» появилась еще раньше, кажется), то есть представитель другой, бескрайней России, со своим жутким языком, со своими больными людьми, которые ненавидят все столичное, все буржуазное, все гламурное. Ну то есть реальный, серьезный такой представитель русской народной культуры. Сказать такое о своем народе – мог только настоящий народник. Это какой-то край, какая-то очень важная грань. И если она перейдена, значит, народ готов уже на многое.

Сегодня современным у Пушкина кажется все. Ну, скажем, вот тот кусок, где бояре обсуждают, почему военная сила не помогает Годунову. Когда смотришь любую телекартинку, становятся до боли понятны эти пророчества – военно-полицейская сила не в состоянии ликвидировать фактор толпы, фактор стихийного протеста. Для этого нужно что-то совсем другое. Или – то место драмы, где весь город, как по мановению волшебной палочки, оказывается перед кремлевским дворцом, чтобы ждать события. Как будто ветром всех сдуло в одну сторону. Сегодня этот «ветер» события - фейсбук и прочий интернет. Ну и наконец, трусость и подлость тех, кто затевает заговор, воспользовавшись народным протестом. Удивительно дело, я уже сказал, что – текст не стареет. Но он не стареет, если дело берется такой читатель, как Николай Коляда. Когда он в диалоге с Пушкиным, со своим красным карандашом диких, кричащих символов – а не просто его «ставит». Ведь поставить можно и по-другому. Как в Малом и как в Большом. Торжественно, художественно, красиво, пышно. Воспринимая историю как историю, царя как царя, народ как «народ», то есть – как высшую духовную ценность, без всяких авосек и горбов.
Про что же все-таки написал Пушкин, спрашиваю я Коляду? Не в смысле интервью, или цитаты какой-нибудь, а вот сам подумаю, посмотрев спектакль. Про «мальчики кровавые в глазах»? Ну, в общем, да. Убийство царевича Димитрия, не легитимность власти, взятый ради чего-то, из каких-то высших соображений на душу грех, эта «черная дыра» в душе государя, засасывающая его самого – автора пьесы, конечно, волновали. «Кровавые мальчики» - это в нашем случае все, что угодно. Неправедный суд над Ходорковским, например. Странным образом проведенное освобождение заложников. То, что не дает, по мысли автора и читателя, спокойно спать. То, чего государь делать не должен, и то, чего он по мысли Пушкина, не делать не может – иначе не был бы политиком.
Вот это двойное дно политики.
Но все-таки сегодня мы вычитываем не это (вместе с Колядой, разумеется). Сегодня важно другое.
Шаткость, непрочность вообще всей конструкции государственной власти, если она держится вот на этом – на детском, темном страхе остаться без родителя. То, что нормально для одного ребенка, не нормально для миллионов взрослых. Они должны уметь держаться и сами, без жесткой опеки.
Шаткость, непрочность власти, основанной на обмане. Шаткость, непрочность власти вообще. Потому что в конечном счете такая власть основана исключительно на народных ожиданиях, на чувстве, а не на договоре. А чувства меняются.
Коляда сумел вывести на сцену нового главного героя – у которого в пьесе практически нет слов. Ну, то есть – слова, реплики, диалоги и ремарки имеются, и даже вполне знаменитые. Но все-таки «народ» в пьесе у Пушкина (как и у Любимова на Таганке в 89-м) - некая масса, или стена, или лес, который разговаривает, поет, дышит, плачет. У Коляды в 2011-м уже не масса. Уже конкретное, новое действующее лицо пьесы, которое поглощает в себя, всасывает в себя всех остальных действующих лиц – от случайных бродяг до царедворцев. Их как-то и не особо различаешь. Герой в пьесе остался один.
Народ.
Так вот, с этим-то народом читатель Коляда и решил разобраться. На что он, собственно, способен? В конце пьесы Пушкина – большой вопрос. Нарисованный красным карандашом.

Медвежья болезнь



Пьеса Быкова называется «Медведь». Настоящий медведь как некая вещественная, материальная форма появляется на сцене только один раз, в конце спектакля – когда его надувают, это огромный черный воздушный шар с двумя головами, заполняющий собой чуть ли не все пространство, повисающий над зрителями, не просто как метафора, а как такая удивительная штука, которая просто выдавливает тебя из зала. Вытесняет. Очень страшно и очень красиво.

Но это – метафора. А на самом деле никакого медведя, конечно, нет. Он сидит себе якобы в ванной, рычит. Впрочем, стоп. Давайте сначала.

Жили-были люди, семья. И вот у них в ванной…

Кстати, место указано автором очень точно. Где же еще, как не в ванной, могло появиться это нечто, эта сущность, вокруг которой заверчен весь сыр-бор? В ванной тепло, сыро, там люди моются, отправляют свои самые интимные естественные потребности, и так далее. В ванной жизнь.

Именно там она и могла само-зародиться.

Слово очень смешное, точное, сегодняшнее. Не родиться, а само-зародиться. Без всякой причины, без объяснения. Таинственным, мистическим образом.

Впрочем, не жизнь, не сущность, не дух, все это ерунда, конечно. Но тогда что?



В театре «Школа современной пьесы» аншлаг. И не просто аншлаг, а пере-аншлаг, все билеты куплены на три месяца вперед, критики плюются, зрители рукоплещут, люди мечтают попасть в зал и не могут, а если попали, сидят ошеломленные, пораженные смелостью автора, театра, режиссера, актеров…

Все как надо. Все как должно быть. Все, как уже было… Было когда-то.

Удивительное чувство повтора – пресловутый «застой» начинался как раз с очень смелых пьес, которые запретили, или сняли с репертуара. С фильмов и книг, которых ожидала та же участь.

Я, правда, этого уже не застал. Когда я стал зрителем и читателем, вокруг уже было все довольно ровно, гладко и причесано. Но вот странное ощущение – что это и есть водораздел, что пьеса Быкова четко знаменует собой начало новой эпохи, которую еще никак не назвали и называют поэтому старым, рабочим термином – «застой».

В чем ее особенность, эпохи этой? Перестает существовать политика в том понимании, которое за 90-е и нулевые стало все-таки уже привычным. Политика в привычном понимании смещается куда-то в непривычное пространство – бесцензурное, полузапрещенное (или совсем запрещенное), уличное, маргинальное. Там люди еще что-то говорят, к кому-то обращаются, куда-то призывают, называют вещи своими именами.

В пространстве, которое для этого вроде бы прямо предназначено – на телеэкранах, на высоких всяких трибунах, в СМИ – там уже не политика, а ритуал, и более-менее ироничное освещение (или освящение) этого ритуала. Причем они на ваши протесты реагируют спокойно – хотите протестовать? Да пожалуйста. Идите на улицу.

Но кто же будет ходить на эти улицы? Кто будет сидеть ночами в этом бесцензурном интернете? Новые диссиденты? Да. Но у кого есть на это время? Все же ведь работают, крутятся. У всех какое-то дело. У всех начальство. У всех семья. Всем просто-напросто некогда. В субботу, например, хочется отдохнуть. После тяжелой недели. Сходить, например, в театр.



Быков и театр «Школа современной пьесы» – опять, через целый исторический период, создают самую удобную, самую мягкую площадку для тех, кто сам не оппозиция, но оппозиционерам все же в душе сочувствует. Для тех, кто сам на улицу не выйдет, но в окно жадно смотрит. Привычную для брежневского периода площадку протеста, безмолвного, безымянного, внутреннего, пассивного, закрытого, протеста «культурного», то есть когда вроде бы и с женой в театр пришел, тепло, уютно, интересно, а вроде бы и гражданский долг выполняешь. Для той оппозиции, которая гораздо, в тысячи раз больше той, открытой, и которая чутко прислушивается к тому, что тут происходит, на этой сцене. Именно здесь, перемигиваясь с актерами, с творцами, она ловит в атмосфере жизни свои главные «сигналы». Мол, не пора ли их…того? Транслировать их чуть дальше, чуть жестче, чуть определенней?



Удобна ли такая ситуация для власти?

Сложный вопрос.



С одной стороны, да, удобна. Лучше позволить молчаливому и «культурному» большинству выпустить пар, чем держать его под крышкой. С другой стороны, крайне неудобна. Радикальная фактура митинга (идеи, мысли, подходы) в гармоничном, светлом пространстве театра чересчур ясно подана (как на блюдечке с голубой каемочкой) для любого обывателя. Тут уж не отвертишься, не спрячешься. Тут тебе некуда деться от этих мыслей, от этого отношения к жизни. Тут нельзя взять и переключить телевизор. Театр всеми своими инструментами властно заставляет тебя об этом думать.



Но вот маленький вопрос, на полях программки – думать о чем? Трудно даже сказать, по кому тут автор только не «выстрелил», разворачивая свою грандиозную метафору само-зародившегося в ванной (то есть от сырости) символа государственности. По тандему? Ну, а как же. По администрации президента? Да. По «органам»? Ну да. По телевидению? Ну конечно. Политтехнологи-идеологи? Тоже присутствуют. Академия наук, культурная обслуга? Бесполезно перечислять. И дело не в том, что все названы или все «получили». Это ведь не люди, не организации, не роли, не персонажи, а некий сгусток, органическая масса, кусок от чего-то другого, некое вещество, вонючее, активное, заполняющее собой все пространство. Пространство, например, обычной московской квартиры, в которой живет обычная московская семья.

Сначала эту семью стесняют, потом ломают, потом охраняют, подкупают, разлагают, растаскивают на части, потом…



Ну вот я опять наталкиваюсь на необходимость анализировать текст этой пьесы – и понимаю, что нет, бессмысленно, бесполезно. Быков, конечно, прекрасно знал, кто были его предшественники в этом жанре, и другой бы скорчился, или запаниковал бы в их холодной неприязненной тени. Но здесь автор как-то спокойно и даже расслабленно из этой тени вышел. Прекрасно понимая – он живет в другой эпохе.

С другими законами бытия. С другим человеческим материалом. С другим масштабом трагедии и комедии.



В «Носорогах» Ионеско трещит по швам, разрушается сама плоть, сама фактура жизни – начиная от полов, окон, стен, и кончая человеческими судьбами. Приходит страшная разрушительная сила – фашизм. Она уничтожает все.

В «Самоубийце» Эрдман жестоко посмеялся над советскими обывателями. Тут была бесконечно, хотя и не окончательно разрушена фактура самого человеческого материала: эти люди не имеют юмора, достоинства, не знают о нормальной речи, не ведают стыда. Их надо пересоздавать заново.

Я уж не говорю об античной сатире – тут над человеком смеялись сами боги. Там шутил сам фатум.



Быков точно ухватывает разницу – такого масштаба драмы у нас вроде бы нет. Ну, или она какая-то совсем не драматическая, эта драма. Никто никого не убьет, конечно. Ну так, слегка попробует развратить, и только. И вообще, медведь – эта само-зародившаяся в ванной ерунда – он же не навсегда. Это всего лишь «проект». Мелкая подробность. Деталь. Сейчас на нем заработают те и эти, получат свои рейтинги эти и те, отточат свои властные методы такие и прочие, и все разом кончится. Ну сколько времени это может занять? Год? От силы два…

Не в медведе же дело.



Но вот тут-то и начинается драма. Медведь, он хоть и само-зародившийся, но все-таки живой. А когда «проект» заканчивается, его надлежит утилизировать, смыть обратно в канализацию, короче, убрать. И вдруг становится как-то зябко, холодно. И возникает снова тот же вопрос – над чем? Над чем мы смеялись? Кого же имел в виду Быков?

Что же произошло в этой ванной?

Ну наверное, он имел в виду некое странное, само-зародившееся в нулевые годы чувство, что родина у нас все-таки есть. Ну вот такая, да, но родина. Что в эти самые годы, когда все работали, все крутились, как-то обустраивали свою жизнь, и родилось вот это чувство, что она, Родина – в виде вот этого странного эмбриона, но снова появилась. Родина – это же что? Это сложный комплекс чувств. Это и быт, и привычки, и ключевые слова, и язык, и ментальность, и ощущение, что тут кругом свои… Наши…

Наши?

Очень сложно. Чересчур сложно для меня. И хотя место в пьесе и впрямь драматическое – медведя убивают, то есть смывают, утилизируют, или как там еще, но мне все-таки трудно понять, чего же хочет от меня автор. От меня как от зрителя. Ну не терял я родину ни в девяностые годы, ни в нулевые. Советский Союз не оплакивал горько, новые времена не презирал, появления «вставшей с колен» как-то не ощутил всем сердцем. Медведь для меня – вообще несколько другое животное. Из другого ряда.



Обидно, что здесь он окончательно превратился в символ официоза, тандема, Кремля, власти, Единой и неделимой, и так далее. Медведь – это вообще-то обозначение мужчины, которого невозможно ни перевоспитать, ни переделать, ни сломать, ни обуздать – ну вот никак. Никакая власть и никакая женщина на это не способны. Он скорее умрет, чем изменится. Вот что такое «медведь». И в спектакле есть такой медведь – его играет вроде бы субтильный Альберт Филозов. Но это самый настоящий человек-медведь. Конечно, как любое символическое или тотемическое слово в русском языке, оно имеет много значений. Но уж точно к официозу никакого отношения. Жаль, что «они» его как бы себе присвоили. Происходило это в 1999-м году, в пылу предвыборной борьбы, и вот теперь красно-сине-белый медведь (в спектакле он еще и двухголовый) превратился в какую-то карикатуру на самого себя.



Мне кажется, что постепенно в пьесе этот символ, который у Быкова и появляется таинственно, непредсказуемо, и живет непонятно как, и зачем, и уходит в ту же темную дыру, в бесконечность – он теряет свою плотность, остроту, и становится таким же загадочным, как вся эта история. Медведь становится просто живым… Хотя мы его и не видим.

И в общем, это и есть то самое, что позволяет пьесе оставаться не «сатирой», не фарсом, а чем-то большим – ее непредсказуемая игровая природа. Театр эту природу хорошо почувствовал и сохранил. В пьесе есть два чудесных изобразительных решения, которые мне очень понравились. Первое. Когда «проект Медведь», по Быкову, подходит к закату – он больше не нужен, потому что все уже, включая тандем, на нем прокатились, отметились, отстрелялись, происходит странное: все персонажи становятся толстыми, кроме хозяина квартиры (его как раз играет Филозов) – с толстыми спинами, животами, ногами. Они как-то непропорционально разжирели и стали уродливыми, охраняя и обслуживая этого медведя.Такими люди, конечно, долго быть не могут, это правда.

И второе. Мебель в спектакле сделана изо льда. Из черного льда. Когда во втором действии она начинает растекаться по сцене пятнами, как нефть или мазут, это очень точно, да. От всей этой карусели власти, амбиций, и прочего – остается вот это… Черные лужи, по которым мы ходим, верней, которые мы стараемся обходить. И больше ничего.

29 ноября ждем уникального инструктора по альпинизму, покорителя Эльбруса и йога Сергея Гацкого, который расскажет о своем путешествии в Горный Алтай и покажет фотографии.

Наталья Кананович – член Московской палаты ремесел. Из экспедиций привозит новые идеи для своих изделий – рушников, поясов, платьев... Покажет, разрешит примерить и пощупать.

Встречаемся в Пирогах на Сретенке" в 19 ч.

ул. Сретенка 26.

www.medved-magazine.ru

Сегодня, 3 ноября, в сети появится новый "Медведь".
Даже не верится, что этот длинный путь пройден нами. Конечно, еще не до конца. Но все же...
Он сильно отличается и от бумажного варианта, и от старых наших сайтов.
В нем много видео, много абсолютно новых проектов, он иначе выглядит и по другому функционирует. Однако авторы, стиль, подходы - прежние.
Это радует.
Ресурс работает в тестовом (пробном) режиме. Недоделок еще много. Мы хотим строить его вместе с вами.
Присылайте свои замечания, и не только. Присылайте идеи.
Объявлен, например, наш конкурс видео-дневников - записывайтесь, говорите!
А также пишите, рисуйте, снимайте.
Извините за пафос. Не могу сдержать своих чувств.
За "Медведь"! С богом!

На портале OpenSpace опубликована какая-то очень мелкая и злобная статья про Сережу Шаргунова.
Я прекрасно помню, как ЗВУЧАЛИ и как ПАХЛИ такие статьи в советское время. Про Окуджаву - про его прозу. Про фильм "Осенний марафон". Про "Машину времени" и прочий рок-н-ролл. Про какие-то другие вещи. Да про что угодно.
Знаете, похоже. Я уж не знаю, в чем тут состоял стратегический замысел, и был ли он вообще, но похоже.
Удары, конечно, нелепые. Про отца Шаргунов написал, а про деда нет. Ну, во-первых написал. В других эссе, в других кижках. Во-вторых, вам какое дело. Вы разбираете персональное дело? Проводите чистку рядов? Это что, первый отдел или интеллектуальное СМИ?
Да и в остальном такая же мутотень... Тоже мне "критика". Назовите мне писателя, не страдающего нарциссизмом, я над вами сильно посмеюсь...
С точки зрения психиатра все мы тяжело больны, мы, пишущие люди. Мнящие себя психиатрами в критике вдвойне больны.
Попытка пришить Шаргунову политику - совсем похоже на донос. Причем неграмотный.
Когда напали на Кашина, все стояли в одной шеренге на Петровке. Шаргунов стоял, держал плакатик.
Мимо него проезжали машины.
На него внимательно смотрели прохожие.
Но, видимо, момент этого единения, когда все мы были вместе - остался позади.
Увы.