boris_minaev

Выставка Пригова-2

Tue, 20 May 2008 13:17:00 GMT

Так вот, возвращаясь к этой выставке, вернее, к тому фонарному столбу. С приговским объявлением. Конечно, жаль, что не помню текста объявления, и контекста не помню – того дня, той погоды, но помню чувство – шок, мгновенная потеря чувства реальности, благодарность.
Пригов, безусловно, достиг своей цели. Но вот что важно – без этого фонарного столба невозможно было бы достичь этой цели. Приговская объява, приговское послание невозможно без этого столба, без того места, где оно может появиться, наверное, это как-то называется: площадка, или как-то еще. Но так же как безумная и прекрасная приговская затея невозможна была без фонарного столба, так и он сам, ВЕСЬ, невозможен без этой Москвы 1974 года, Брежнева, тогдашнего политического строя, советского быта и советского стиля.
Когда я говорил о том, что Пригов – плоть от плоти советского «психа» я не имел в виду, конечно, реальную психиатрию – достаточно посмотреть один раз в приговский хитрый глаз, чтобы убедиться в абсолютном душевном здоровье этого человека. Но оппозиция советской культуре, советской нравственности, советской ДУШЕ в широком смысле – лежала именно в этой плоскости, в этой зоне, абсолютно сознательного нарушения норм, приличий, выхода за любые «рамки», в том числе и традиционно понимаемого «искусства». Но поняв одно, что приговский первый и может быть самый важный художественный жест не был бы возможен без советского фонарного столба, я понял, что так ведь дойду до страшного – сам Пригов невозможен без этой советской души, он ее порождение, он ее извращение, он ее дитя. Нет Пригова, просто не может быть без этого контекста.
Но что же это значит?
Среди сотен приговских объяв, развешанных на выставке в Ермолаевском, есть одна, очень примечательная, звучит она примерно так: «Господи, если бы мы знали, к чему это приведет, но это, конечно, не снимает с нас ответственности за содеянное».
Текст может относиться к чему угодно, но как мне кажется, здесь Пригов дает нам знать о том, что и ему самому понятна эта неразрывная связь его мозга, его компьютера (а Пригов был и очень рационален в своем творчестве, по-настоящему сложно и тонко просчитан) – с «материнской платой» советской власти. С почвой. И так далее. Он в этом тексте дает нам знать о том, что, может быть, было до конца еще не понятно, в тот момент, когда он писался, сочинялся: что в 1991 году кончился страх, кончилась бедность, кончилось заклятье, но кончилось и нечто иное – живое, горячее ощущение борьбы, ощущение правильного пути художника.
Ибо кончилась советская власть.
Все ее нынешние фантазмы и миражи – не более чем вторичная материя. А первичная кончилась именно тогда.
Так что же это значит?
Пригов, конечно, никогда не был диссидентом. Хотя и был гоним. Подполен. Загнан в подполье, загнан в угол. Но он не только не был диссидентом, но я думаю, в душе иронично относился к диссидентам, с их сильным гражданским пафосом, с их старинно понимаемой «свободой», с их старинно понимаемой совестью и методом жить вообще. Его философия и методология лежит в гораздо более «продвинутой», то есть более современной области – каждая его дурацкая надпись на бумажке, конечно, соответствует и развивает всякие действительно важные и актуальные теории языка, знака, символа и так далее. Но в том-то и дело, что этот многознай, философ, книгочей, мудрец – ну никак не мог обойтись без фонарного столба, без «милицианера», без присутствия советской власти во всех ее мелких и мельчайших бытовых проявлениях, без ее воздуха, без ее каркаса, без ее материальности. Без ее, как бы это сказать, чтоб никого не обидеть, абсолютно органичной ментальной прелести, первозданности, уникальной природы. Вот.
Нет Пригова без этих вещей. Весь Пригов, стоящий на балконе в Беляево, и с легкой иронией рассказывающий западным корреспондентам, какой это изумительный центр московской жизни, микрорайон Беляево – невозможен без этого Беляева. Без ее сонной окраинной дремучести, блочных многоэтажек, дымящих труб, хулиганов, пустырей, переполненных автобусов.
Он живет внутри этой жизни, на клеточном, мембранном уровне привязан к ней.
Так я это понял на выставке. Так почувствовал.
В отличие от других богов московского концептуализма, которые состоялись как «великие художники» (Кабаков, Рабин, Комар-Меламид) именно в эмиграции, состоялись как «похоронная бригада» сталинской эпохе, советской цивилизации, как собиратели ее праха, как люди, сумевшие запечатлеть эту трагедию визуально – Пригов был возможен только на Родине. Внутри этого города, внутри нашей «домашней культуры». Именнов в поздние 70-е, ранние 80-е годы.
И вот я думаю: конечно, гениальный Пригов был совершенно адекватен, как ответ, как реакция на вызов советской власти, на ее вызов нашей человеческой природе, нашему чувству разумного, чувству добра и справедливости, то есть он был адекватен той силе, которая вызвала его интеллектуальный, творческий протест. Он не просто порождение своего времени, дитя ее, то есть в том смысле, что очень трудно жил и стал таким поэтому. Нет. Он именно точный ответ на вызов советской власти. Он ей равноначен, равновелик. Вся сила и вся ярость - отсюда.
Но без вызова нет и ответа. Насколько мы, последующее за Приговым поколение, мельче или жиже его? Насколько мы хорошо прочувствовали вызов? Есть ли этот вызов? Насколько наше время мельче и хаотичнее, кашеобразнее, чем чугунные 70-е?
Я не знаю, стоит ли тосковать по тому факту, что такой вот Пригов Дмитрий Алексаныч (как он сам себя называл) больше не родится. Покой и воля, понимаемые широко, наверное, серьезнее, значительнее самого факта существования одного художника. Но грустить можно. Грустить надо. Нет, не родится.

Выставка Пригова

Mon, 19 May 2008 07:44:33 GMT

Посмертная выставка Пригова открылась в музее современного искусства возле Маяковской, в Ермолаевском переулке. Это несколько этажей, высокая лестница. Идешь вверх, а там все Пригов, Пригов. Народу не много, но есть. Не вернисаж, не выходной, даже не вечер. Нет никакой необходимости, никакой обязательности в этом посещении, заглянул просто так, между делом (в прямом смысле), из любопытства. Идешь и думаешь: а чем будет оправдано это любопытство, это бессмысленное хождение ногами, это взбирание на пятый этаж к надгробию выдающегося отечественного концептуалиста? Ну не одной же хорошей погодой?
И вот чем оно было оправдано. Из биографии Пригова, вывешенной на выставке, я узнал один факт, к стыду своему, впервые. В 1974 году Дмитрий Александрович, только что бросив ГлавАПУ (или что-то в этом роде, архитектурное и важное), в котором он исправно трудился несколько лет после окончания Строгановки, и окончательно решив стать, видимо, художником и писателем, устроил следующую акцию.
Он написал объявления. Вернее, напечатал их на пишущей машинке, таким крошечным, лоскутным, но очень аккуратным форматом. Не очень бросающимся в глаза. Каждое объявление начиналось со слова «Граждане!»…
Они были разные, эти объявления (не очень понятно, кстати, на этой выставке, какие из них были реально развешаны тогда, в 1974 году, а какие появились позже, ими обклеены в Ермолаевском все пять этажей, очень густо, то есть их явно больше, чем в день акции). Разные, смешные, парадоксальные, наглые, легкие, воздушные, печальные, умные, глупые, всякие. Легкий ажурный стиль Пригова, и конечно, форма объявления, это единственное, что их объединяет.
Это, собственно, была ПЕРВАЯ акция Пригова. Из сотен последующих. Опять же к стыду своему, я ничего не запомнил, и на персональном сайте его этих объявлений не нашел. Ну, попробую их сымитировать, для тех, кто никогда с этим не сталкивался: «Граждане! Делайте добро, и не делайте зла! Это же так просто…».
Конечно, у Пригова они гораздо более умные и забавые, но в сущности – трюизмы на разные темы.
Так вот, почему я об этом пишу? Придя на эту выставку, и увидев приговские бумажки, с этими текстами, я вдруг РЕЗКО ВСПОМНИЛ.
Я вспомнил о том, что одно такое объявление я действительно видел на фонарном столбе. Я вспомнил это чувство. Меня как будто прожгло. Пригов дошел до меня без малого через 25 лет. Не академический, заслуженный, обласканный, довольный, матерый, состоявшийся Пригов – а тот, маленький, смешной, нервный и странный, в босоножках и тренировочных штанах, а может, в болгарских джинсах (если летом) или в шапке-ушанке (если зимой), который воровато озираясь, расклеивает эти объявления в полумраке вечера или рано утром, в этой брежневской Москве моего детства.
Я помню, что увидел это объявление на столбе и никак не мог понять, в чем дело. Может быть, я сошел с ума? Я долго, пристально вглядывался в этот кусочек бумаги, каким-то образом сохранившейся на крашеном масляной краской чугунном электрическом столбе, где люди посредством бумажек рассказывали о своих нуждах: обмен и съем жилплощади, потерянные собаки, какие-нибудь «продам диван» и «куплю детскую коляску».
(Чудом в советское время было одно то, что обладая своими личными, персонально им принадлежащими номерами телефонов, люди могли так смело бросаться в бездну неизведанного, вывешивая свои конкретные просьбы и мольбы к миру – без посредников, напрямую).
Так вот, я стоял и пытался понять, кто это делает, зачем? Сумасшедший какой-то, правильно решил я. Но хороший сумасшедший, умный, приятный. Придя домой, или встретившись с Асей (тогда у нас еще не было дома) я рассказал ей об этом. Происходила моя встреча с акцией Пригова, конечно, не в 1974 (как указано в биографии), а значительно позже. То ли приговское объявление прожило на столбе несколько лет, то ли у акции были повторы или последователи.
Что последовало за этим (вновь обращаюсь к биографии, вывешенной на выставке в Ермолаевском)? Пригова поймали, направили на обследование, хотели посадить в психушку. Но его спасли друзья, знакомые. Уже тогда у него было много друзей, знакомых. Он не был одинок.
И началась слава.
Разглядывая приговские рисунки, приговские инсталляции, приговские «объекты» (например, эти пустые консервные банки, зачем-то обклеенные бумагой и надписанные), вообще весь этот приговский бумажный по большей части мир – я вдруг резко поймал себя на том, что все его идеи и все художественные движения, безусловно, лежат в области, очень близкой к психиатрии. Классический пример: листок бумаги, на котором напечатаны несколько букв. Но как напечатаны! Красивыми рядами, по диагонали и восьмерочкой, как угодно. И одна лишь буква, или несколько их, составляющих целое слово, превращаются в произведение искусства. А—а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-…
Ну как тут не вспомнить героя Джека Николсона из фильма одного великого режиссера, который привез жену с дочкой в какой-то очень северный край, поселился в пустой гостинице, и изображал из себя писателя, пока не стал окончательно сходить с ума. Так вот, он лихорадочно исписал на машинке сотни страниц, пока жена «писателя» случайно не увидела, что же именно он пишет. На всех листках было одно слово. Или одна буква. «Что это, дорогой?», в ужасе спросила она.
«Что это, дорогой?» - мог бы спросить Пригова советский милиционер (который стал главным героем его стихов), советский друг детства, советская жена, по поводу абсолютно всех его творческих актов.
Такие рисунки, как у Пригова, с этими бесконечными дырками в стенах и потолке, с этими каплями крови, которые он старательно пририсовывал то к дворцовым декорациям, то к пейзажам, все это тоже мне до боли знакомо – во всем есть понятный, узнаваемый, близкий почти с самого детства код подростковый психики, которая отвечает на советское пространство, советское время, советский язык, советские мифологемы таким вот образом – изобретая свои.
Многие мои друзья рисовали на уроках ТОЧНО такие картинки, могу поклясться (извините, Катя Деготь). Вот с такими дырками в потолке, с такими монстрами, каплями крови. Что-то ужасное, отталкивающее и вместе с тем почему-то приятное, освобождающее.
Вот его рукописные книжки, изготовленные ручным способом – пол-листа, сложенные, посаженные на железную скрепку, напечатанные на машинке приговские тексты и стихи. Сотни книг, которые он изготовлял уже во вполне зрелом возрасте, после 50, сидя в Лондоне, но, конечно, не просто так, а как воспоминание о том времени, когда подобные книжки были для него (как и объявления) единственно возможным способом высказывания. Способом публичности. Пригов, конечно, невозможен без этой публичности, он не может не провоцировать, не раздражать, это понятно. Но я смотрю на эти книжки, и вижу не осмысленный, очень точный художественный акт, который он сумел так просто и так удачно «запаковать» -- я вижу МИЛЛИОНЫ всех этих рукописей, стихотворных сборников, пьес, манифестов, самодеятельных статей в самопальных же журналах, которые гуляют по рукам в те поздние 70-е, потому что УЖЕ НЕ СТРАШНО, потому что нас так много, и графоманов, и молодых гениев, и сумасшедших, и просто людей, которые не могут не писать, не могут не печатать на машинке, и это море стихов и прозы, статей и сборников, превращается в реальную живую воду, которая и прорывает плотину.
Писать – без всякой надежды получить за это деньги и славу, писать, потому что не можешь не писать – была ли то психиатрия? (Что уж говорить о приговских «концертах», которые он давал то с музыкантами, то без – пение нараспев, с беспрерывными модуляциями, криками, абсурдными и издевательскими интонациями то своих текстов, то библейских, то пушкинских – ну, просто тяжелое отделение, по крайней мере, коррекционное).
Пригов – плоть от плоти этой фигуры советского «психа» в очках и в ушанке, который не знает, что с ним будет завтра, то ли он станет зеком, то ли «советским писателем», то ли эмигрантом. Этот «псих» неотделим от фактуры советского мира, грубой и плотной, он внутри нее, он вживлен туда, в этот фонарный столб, обклеенный бумажками, в эту двухкомнатную квартирку-распашонку, в блочном доме, на окраине, где-нибудь в Беляево. Советские вещи, сделанные «на совесть», все эти телевизоры, троллейбусы, утюги и холодильники, советские магазины, жэки, конторы, советские газеты, которые Пригов очень любил резать, как-то складывать, что-то из них делать, культура запретных книг, все это среда обитания «психа», без нее он не мог бы жить, не мог бы просто появиться на свет в своем цельном, законченном виде.
Поэтому московский концептуализм (один из отцов-основателей которого и есть Пригов) – это не просто эстетика или философия. Все-таки это образ жизни, очень конкретный, это историческое явление, прежде всего.
Пригов, не в обиду его памяти будь сказано, очень быстро научился все эти вещи продавать. Не советской, конечно же, власти, она-то была к нему строга и вечно пыталась помешать, а западным университетам, исследователям, фондам, издательствам и галереям. Они быстро поняли, что эта новая московская эстетика далеко пойдет.
Конечно, Пригов, во-первых, был очень талантлив (прежде всего, в стихах, он действительно был прекрасный поэт, его чувство слова просто бьет в глаза, когда откроешь любое его стихотворение), а во-вторых, он из своего психического склада, из образа жизни московского «психа» 70-х сумел сделать товар. Все художники делятся на тех, кто это умеет и на тех, кто это не умеет. Характер, темперамент, самолюбие, общительность, друзья и знакомые, это от бога, тут уж ничего не попишешь.
Я знал людей, тоже «концептуалистов», но все-таки не приговских, а моих ровесников, которые этим даром не обладали. Жизнь их была трудна.
Тот образ жизни, тот способ творить, реагировать на действительность, жить в ней, королем которого стал Пригов, они выбрали сами, они не могли по-другому.
Но, увы, посмертной выставки у них не будет. И не потому, что они вторичны. А по какой-то другой причине. Они не поняли, что ИГРА имеет свои границы.
А вот Пригов это понял. Он, «откашивая» от советской власти в своем личном, заботливо выстроенном для себя дурдоме, остался при этом могучим, цепким, хватким, толерантным ко всему, способным выжить.

Что это за фотографии?

Mon, 19 May 2008 07:28:48 GMT

Это фотографии с презентации книги "Психолог", которая вышла в конце марта в издательстве "Время". Я еще о ней, о книге, скажу и даже процитирую кое-какие отзывы. Посол Израиля в России Анна Азари, с которой мы подружились, предложила свою резиденцию ( то есть личную квартиру) в качестве места для презентации. Вот она на фотографиях, хозяйка этого вечера. Есть на фотографиях (которые любезно сделал Юрий Феклистов, мой друг) и наши гости: Лев Аннинский, Борис Пастернак (руководитель издательства), главный редактор журнала "Огонек" в 1991-97 Лев Гущин, Наталья Радулова и Андрей Архангельский ("огоньковцы"), и еще многие другие... Просто фотографии я выкладываю в первый раз, с участием всей семьи, дело это для меня сложное, и подписи еще не сделал, и в удобном формате не выложил. Не умею. Однако раз фотографии уже в моем дневнике, надо было объяснить что это такое.
Вечер, посвященный "Психологу", состоялся 5 апреля. Там, помимо друзей и знакомых, которых, возможно, я еще подпишу, были и люди в литературном и даже театральном мире очень известные, помимо уже упомянутого Льва Аннинского, это главные редактора журналов "Октябрь" и "Новый мир", Ирина Барметова и Андрей Василевский, художественный руководитель театра "Школа современной пьесы" Иосиф Райхельгауз. Такое большое мероприятие, посвященное конкретно моей книге, случилось впервые в жизни. Приглашенных было около ста человек (конечно, не всех удалось пригласить, увы). И всем присутствующим и многим отсутствующим я надписывал книги. Так что очнулся только к концу вечера, когда народ уже почти разошелся, с трясушейся правой рукой и подмигивающим левым глазом. Ни пить, ни есть не мог. Говорят, правда, что люди, многие, очень славно общались и были вполне довольны оказанным приемом. Хочется верить в это. Спасибо Анне Азари, моей жене Асе, и всем хорошим людям, кто туда пришел.

презентация романа

Sun, 18 May 2008 17:59:59 GMT

фото с презентации романа \"Психолог\"">

первая фотография с презентации романа "психилог"

Sun, 18 May 2008 09:21:03 GMT

Thu, 15 May 2008 12:59:07 GMT

Теперь, когда с большой работой некоторый антракт, настала пора вернуться к дневнику, который я пытался продолжить после годичного перерыва кажется в феврале, но опять исчез на два месяца, даже больше.
Кстати, по поводу одной из записей, которые хотел сделать еще тогда, смысл прерываться был. Речь идет о спектакле «Современника» - «Горе от ума». О нем я написал в «Октябрь». Спектакль литовца Туминаса мне понравился. Понравился сам принцип смыслового смещения: речь в нем о доме, а не о холодном чванливом месте, где пусто и противно. И где никто тебе не рад, как в комедии Грибоедова. Этот дом, эта семья (где Чацкий, собственно, сын, воспитанник, бывшее дитя), там, в спектакле, главный герой. Соответственно, Чацкий, в общем-то, никак не главный. Проблема. А как же «лишние люди»? А как же проклятое «светское общество»? Все это противное старье, люди-манекены. Их куда девать? Вот об этом я и написал. Текст такой:

Когда в 70-е годы сносили «дом Фамусова» на Пушкинской площади, чтобы построить конструктивистское здание «Известий», собралась толпа старых москвичей. Говорят, они стояли и просто плакали. Или просто молча смотрели.
….Собственно, о чем было плакать?
О том, что гибнет старая Москва? Да, наверное. Ее всегда очень жаль, и тогда, и сейчас.
Но ведь «дом Фамусова» жил на сотнях, может быть, тысячах сцен добрые полвека и до этого события, и теперь живет. Я имею в виду не только сцены больших драматических театров, но и учебные, любительские, клубные, школьные, драмкружковские, все советские сцены. Это хрестоматия русского и советского театра, азбука, его святцы, его молитвослов, его сакральный текст, поэтому та комната, в которую кто-то шел, а попал в другую, эти бесконечные переходы из одного помещения в следующее, эти смешные слуги, эти хитрые часы, которые идут ровно с той скоростью, с какой им велят люди, эта смена утра и вечера, эта атмосфера домашней, интимной, бытовой то ли драмы, то ли комедии, запах дома, его атмосфера – вроде бы, по идее, осталась, никуда не делась. Дом Фамусова, так сказать, вечно живой, как Ленин в Мавзолее.

Но в том-то и дело, что во всех этих тысячах постановок, которые шли сквозь всю нашу историю, на фоне 30-х с их энтузиазмом и репрессиями, на фоне войны, на фоне возрождения с его новым энтузиазмом, на фоне печали и иронии поздних советских лет – сам фамусовский дом ушел на дно, вглубь, в темноту.
Однако люди, старые москвичи, которые оплакивали его, имели ведь в виду что-то очень конкретное. В этих слезах по дому Фамусова всегда была для меня какая-то очень глубокая тайна.

И вот, наконец, я увидел спектакль, который мне эту тайну раскрыл. Без нее, без этой тайны дома, как-то и Софья пустовата, и Молчалин слишком карикатурен, и Фамусов глуповат, не говоря уж о Скалозубе, да и Чацкий, честно говоря… приехал, уехал, наговорил глупостей, дерзостей, придумал какую-то любовь, обиделся, его обидели, ну что ж о нем может сказать княгиня Марья Алексеевна? Да ничего. Пшик, пустое место. Несмотря на то, что все монологи, все реплики, все мизансцены привычно блестящи, привычно сверкают словесным изяществом, («это текст работает, как старые швейцарские часы», глубокомысленно заметил на премьере в «Современнике» один мой знакомый критик, «а тут его взяли и разломали») – «Горе от ума» всегда было для меня закрыто, зашифровано, запаяно наглухо.
А тут вдруг взяло и открылось…

Быть может, для того, чтобы это произошло, чтобы вот взять и так смело разломать эти «швейцарские часы», все напутать, нагородить, начинить, как самодельную бомбу ржавыми гвоздями, этот текст причудливыми шарадами, символами, какой-то безумной сменой ритмов и смыслов – требовался тяжелый, пристальный взгляд со стороны. Взгляд нерусского человека.

Этим «нерусским человеком» оказался литовец Римас Туминас, который одновременно работает и на литовской, родной, и на русской сцене, по сути дела, европеец, тот самый «немец» или «француз», против которого так горячо и так невпопад выступает Чацкий, возмущаясь нашим «низкопоклонством перед Западом», вот, кстати, одно из колесиков этого чудесного механизма, которое не дало ему сломаться и в самые жуткие советские годы.
Для Туминаса текст «Горя от ума» – некий загадочный, темный, неясный текст, загадка, которую надо разложить сначала на главные элементы, выявить подноготную, а потом уж ставить…
Ему не жалко ломать часы.
Пусть зритель возмущается тем, что в этом спектакле не будет каких-то привычных, сладких для нашего уха реплик (например, я так и не дождался, как Фамусов-Гармаш произнесет сакраментальное: «Что за комиссия создатель, быть взрослой дочери отцом?», для литовца Туминаса это совсем уж архаика, глупость, бывает комиссия и бывает миссия, ну нельзя ли убрать то, что сейчас уже никто не понимает, нужна сноска, перевод, а все просто воспринимают как должное, а почему как должное, это же не повторение текста, это спектакль). Пусть зритель думает: а почему это? А что это значит?
Пусть он напрягается, мучается, пусть не попадает в такт, и оскорбленный этим не попаданием – злится.
Неважно.

Важно постичь загадку. Загадку дома.

На сцене возвышается белая среднерусская колокольня. Такие в точности разрушенные колокольни в большом количестве я видел, когда проплывал на пароходе по Волге, в 1990 году. Белая колокольня, уходящая под самый потолок – она же в спектакле печка. Печка, в которую подкладывают дрова, из которой идет дым, к которой, замерзнув, герои спектакли встают, по русской деревенской традиции, спиной, чтобы погреть самые интимные части тела.
Конечно, великосветские персонажи Грибоедова никогда бы не прислоняли к печке свои зады.
Не деревенские они люди.

Но эта карябающая неточность, на самом деле, и есть та линза, холодная, немецкая линза сквозь которую смотрит на них на всех (вернее, на нас) обрусевший «немец», режиссер Туминас.
Мы русские, греемся в церкви, мы приникаем к святому – как к печке, самыми интимными местами. У нас домашняя религия (о чем не раз говорили в своих текстах русские философы). Вернее, была домашней.
Мы соотносим с высшей инстанцией не свои мысли, не свою мораль – а что-то другое, боль свою, тоску, холод душевный, который угнетает.
Поэтому поленница дров (в великосветском доме) перегораживающая полсцены – уместна. Этот задний двор, вынесенный как бы вперед, к зрителю, этот сбитый фокус, разломанная геометрия дома – все та же немецкая линза, с помощью которой, если принимать этот взгляд, многое можно разглядеть.

Великосветское общество, все эти интриги, сплетни, все эти так ненавистные автору неписаные правила поведения, запреты, табу, условности, от которых приходит в ужас Чацкий, – для этого спектакля как бы не существуют. Что уж так печалиться, что «приличия» и «социальные рамки» мешают жить молодому человеку, – а когда не мешали?
Важно понять другое: что этот неписаный свод законов и строго следящие за их исполнением старухи и старики – лишь часть дома, фамусовского дома, его простого и вместе с тем хитрого устройства, нашего русского дома, с этой печкой, с этим слугами, с этими дровами, с этими чисто семейными, интимными отношениями людей.
Так каковы же эти отношения?

Римас Туминас прекрасно понимал, как трудно будет русскому театральному зрителю смотреть его спектакль, и в многочисленных предварительных интервью сделал несколько разъяснений, надеясь, что они помогут понять, зачем он так жестоко разломал наши любимые «швейцарские часы»: например, он говорил в этих интервью, чтобы мы обратили внимание на характер отношений Фамусова и Чацкого, который всегда ускользал из всех многотысячных классических постановок: Чацкий – воспитанник Фамусова, сын его умершего друга, которого он взял в дом, воспитал, выучил, выкормил, выпустил в свет.
Не гордясь, не выпячивая этот факт – лишь однажды на всем протяжении пьесы горько вспомнив об этом.
Фамусов и Чацкий – родные люди, в каком-то смысле отец и сын.
Фамусову очень горько, что выросший приемный сын, уехав из дома на несколько лет, ни строчки не написал, не предупредил о своем приезде, ведет себя не по-человечески, не по-родственному.

Прекрасный, значительный, крупный Молчалин в исполнении Владислава Ветрова (всегда он был мелким, жидким, злобным) – тоже заложник домашних, семейных отношений. Он не может не ответить на вспыхнувшую страсть Софьи, чтобы не обидеть ее. И в то же время старается не нарушить домашних табу, домашнего миропорядка, в котором он тоже оказался по милости, по щедрости принявшего его Фамусова. Как тяжело, как горько, как безысходно произносит он свой знаменитый пассаж о собачке дворника, «чтоб ласкова была», но это услужение, служба, домашний долг вовсе не выглядит услужливостью, это часть его судьбы, неизбежная, если принимать правила жизни в доме.
И эта страстность Софьи, совсем не глупой и совсем не пустой, тоже часть семейного мира, домашней планеты – в доме растет девушка, слишком страстная, слишком нежная, слишком зависимая от распирающего ее чувства, желания, темного и неосознанного.
Все не так, как мы привыкли.

НЕ ТАК настолько, что иногда возникают некие пустоты, и режиссер вынужден спорить с автором, доказывая ему, с немецкой вежливостью и с немецким же (литовским) хладнокровием, что он, автор, не совсем прав, отклонился в сторону от главной идеи. То в этих пустотах возникают очень странные пантомимы, загадочные символы, знаки. То просто – фактические поправки. Например, в конце спектакля вдруг выясняется, что Софья все же отдалась Чацкому (для этого Туминасу понадобилось всего лишь завернуть их на одну минуту в шерстяное одеяло, с головой): и вмиг финальный монолог путешественника приобретает победный, ликующий характер. Чацкий уезжает из дома не подавленным, не разбитым, не сокрушенным, а напротив – победителем и молодцом.

…Фамусов, важный, чванливый, холодный, осторожный, расчетливый – тот, к которому мы привыкли – в исполнении Сергея Гармаша человек, который отвечает за весь этот сложный, огромный мир, за весь этот дом, за всех его обитателей, отвечает, будучи вдовцом (в классическом грибоедовском тексте он как-то неприятно и двусмысленно похваляется тем, что и вдовцом остался здоровым, могучим, важным, солидным мужчиной, а в тексте, который рассмотрел в лупу Туминас – он сутуловатый, мешковатый, смешной, больной, кашляющий, невыразимо-добрый, немного несчастный, но с железным пониманием своей миссии, своего долга перед родными людьми).
И от привычного Фамусова тоже не осталось и следа.

«Боковая» история старого друга Чацкого – Платона Горича – во всех советских постановках выглядевшая как монолог женатого великосветского подкаблучника, пошло жалеющего о тех временах, когда был свободен – через линзу Туминаса предстает тяжелой, психиатрической историей. Жена Горича тяжело больна, неврастения, истерия, шизофрения, кто уж тут разберет, в начале позапрошлого века, когда таких больных засовывали в ледяные ванны, привязывали веревками к кровати, и здесь тема дома, семейной ответственности, долга перед родными тоже мгновенно встает во весь рост.

Словом, положа руку на сердце, Грибоедов писал совершенно другой текст. Он писал свой текст об очень богатых, очень чванливых, очень холодных людях, которые живут неестественной, неправильной жизнью.
В «Современнике» эта жизнь вдруг показалась очень правильной и очень понятной. Дом Фамусова отстроен здесь заново. Да, из современных, так сказать, материалов. Но не новодел. Настоящий, живой дом. С печкой и с дровами, со слугами, которые, в сущности, знают о господах больше, чем они сами знают о себе. С гостеприимством, с радушием, которое важнее любых социальных званий и домашних бюджетов – до полного изнеможения и разорения. С запахом огня, который греет.

Есть в спектакле огромная вставная мизансцена, сочиненная режиссером совсем уж в «обход» привычного текста – крепостной театр, который показывают гостям. Театр в театре. Сильная, динамичная вещь сама по себе, в которой литовский режиссер как бы окончательно говорит зрителю: одумайтесь, встрепенитесь, посмотрите на Грибоедова своими, не зашоренными глазами, не жалейте вы этих «швейцарских часов», бог с ними.
Но кроме чистого, веселого театрального хулиганства, которое всегда хорошо, само по себе, и оживляет, оснащает глубиной любой театральный текст, есть в нем и очень серьезный намек на смысл, на всю главную идею.
Исполняется, пародийно, с ужимками и прыжками, романс на знаменитые стихи Пушкина, где есть и пылкая гречанка, и подлый доносчик «жид», и лобзающий деву «армянин». Какой-то ксенофобский набор. Но ксенофобский ли?

Эти страсти – то есть страсти сами по себе, любовные, романтические, пылкие – на обожествлении которых держалась русская бытовая культура с ее романсами, девушками, альбомами, воздыхателями, темными аллеями, они, если через ту же линзу смотреть на разломанные наши колесики, действительно заемного, искусственного происхождения. Несмотря на всю свою вроде бы естественность, органичность.
Русский человек лишь мечтает о таких страстях и таких чувствах.

Но в холодном нашем мире без согревающего начала, – без дома, без родни, без этих бесчисленных связей, которые привязывают нас к реальности – и любовь невозможна.
Только дом способен сделать эти страсти реальными. Только в доме можно любить.
Вот у этой треклятой печки. Так что с этой точки зрения и наша знаменитая русская «коррупция», и наша «семейственность», которую обличает Чацкий (за что, пьесу, собственно, и запретили к постановке на десятки лет), выглядит совсем по-другому. Рассуждать о ней в таких выражениях позволительно лишь путешественнику. Эмигранту.

Забыл сказать про новую приму «Современника» Марину Александрову. Зрители остались, как я понял, ею недовольны. Ну, нет в ней того изящества и той изломанности, любимой, капризной, к которой мы так привыкли. «Непонятная она».
Что ж, «Современник» обрел еще одно женское существо, женскую ипостась страсти, сексуальности, желания, без которого этот театр представить уже давно невозможно. Просто в данном случае эта страсть и это желание – с таким очень явным современным акцентом. Очень юная и очень эгоистичная. Довольно жестокая, я бы сказал, страсть.
Ну, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет, но мне такой примы в «Современнике» давно не хватало. Тема войны полов получила в красивом лице Александровой очень сильное подкрепление. С женской стороны. Проигрыш стороны мужской теперь выглядит практически неотвратимым. И это правильно.

Ну вот. Текст я отправил в «Октябрь», он спокойно вышел, как вдруг на премьерный спектакль в «Современник» пришел Путин. Посмотрев спектакль, он пошел пить чай в кабинет к Волчек, как в принципе это принято в театрах, и там ненароком, ну как бы даже к слову, спросил: а чего это у вас Чацкий плачет? Действительно, в первом же монологе, где Чацкий рано утром приезжает домой, он реально плачет на сцене, вообще он у Туминаса довольно дерганый, нервический молодой человек, не герой-любовник, отнюдь. Волчек (как говорили и писали) ответила: вы знаете, раз вас это резануло, значит, это наша проблема, проблема театра. Имея в виду: а не проблема зрителя. И та и другая реплика вполне органична. Зритель любопытствует. Режиссер волнуется. В этот момент сам Туминас (как говорили и писали), или кто-то еще, попытался ответить Путину: понимаете, мол, Чацкий, он ведь сирота. Имея в виду тот подтекст, который всегда уходил в советских трактовках «Горя от ума» - для Чацкого это дом его детства, Фамусов для него приемный отец, все чувства понятны.
И тут Путин пошутил. Он сказал: ну так что ж, что сирота, вот Александр Матросов тоже сирота, но он закрыл вражескую амбразуру собой.
Что-то в этом роде.
Эти путинские шутки, которые иногда почему-то называют афоризмами, очень на самом деле сложный и тонкий жанр. Я сейчас не готов разбирать этот жанр вообще, скажу одну вещь – эти всегда довольно мрачноватые остроты ВВП обычно выдают некий смысловой конфликт. То есть этот конфликт стоит за ними. В чем же был он в данном случае?
Режиссер не просто слегка поменял акценты, выдал остроумную версию хрестоматийного текста. Нет. Тут случилось другое. Подвергнуто сомнению что-то чрезвычайно важное для нашего самосознания. Победили Наполеона и Гитлера. Огромная страна. Береза – национальное дерево. Пушкин гений. Наши женщины самые красивые в мире, уж этого у нас не отнять. Много раз, и пародийно, и всерьез, пытались сформулировать этот национальный код. Безусловно, задача невозможная. Но код есть, это все чувствуют. Там, кстати, есть странные вещи. Чехов в нем присутствует весь. Горький – какими-то фразами из «На дне». Больше ничем. И дело не в таланте. Все это очень странно. Так вот, Чацкий, как оказалось, важнейшая часть кода. Без него нельзя, без него пусто. Он не просто хороший. Он очень хороший. Он не просто положительный. Он герой. Нельзя его убирать из кода.
Открытие сделал Путин. Я, например, этого не знал.
В принципе, загадка, зачем этот резонер и сноб нашему национальному сознанию? Самосознанию? Но нужен. Он помогает расшатать это чувство, которое мы испытываем, когда попадаем в очень давно, накрепко сложившееся место, где все веками уже определено. Все родственные связи, все традиции, все ценности, все отношения. Мы, русские, этого не любим, это для Европы. Чацкий помогает справиться с этим постоянным ощущением, что любая стабильность нас давит, угнетает. Он его выражает и объясняет лучше всех.
Не знаю, правильно ли я попал с этим местом Чацкого в русской душе. Но меня поразило, что за русскую душу у нас в ответе все тот же один человек.

Tue, 11 Mar 2008 11:11:19 GMT

ПРИВЕТ!!! Привет всем, кто решился зайти на эту страничку после нескольких месяцев молчания автора дневника. Я решил потихонечку возвращаться. ЖЖ хорош своей аудиторией. Многие люди впервые нашли меня здесь, прочитали, связались. Мое восхищение этим простым фактом совершенно не преходяще.
За недавние праздники произошло несколько встреч, событий. Об этих событиях буду постепенно рассказывать. Прибавляя некие новые тексты. Там глядишь, колесо покатится.
Ну так вот. В среду (прошлую) 5 марта состоялся поэтический вечер Яна Шенкмана в книжном магазине «Фаланстер» в Малом Гнездниковском переулке. За неделю до этого, 27 февраля, поэтический вечер Дины Крупской, главного редактора и издателя журнала «Кукумбер» в Клубе детских писателей в Ружейном переулке, на Смоленке ( там, где располагается методический отдел городской детской библиотеки имени Гайдара).
Оба вечера совершенно потрясающие. Потрясают, конечно, сами стихи.
Каждый раз, когда я попадаю на чтение стихов, у меня возникает страннейшее чувство полной, абсолютной эксклюзивности (пардон), свежести, уникальности происходящего. Хотя, да, всегда можно сказать – мол, стихи уже сами по себе вещь слишком окультуренная, столько всего было, кто теперь это слушает и так далее… А вот поди ж ты. Ни от чего не испытываешь такого приятного, полного погружения во что-то неожиданное и незнакомое. К тому же возникает чувство огромного самоуважения: ТЫ СЛУШАЕШЬ СТИХИ, ЕЛЫ_ПАЛЫ! Музыка, какая бы не была, да, штука более острая, эмоциональная, но делается она не для тебя лично, для людей вообще, а для публики, для контекста, для оркестра… Театр та же история – продюсерство, целевая аудитория, касса, гастроли, зал, приглашенные випы, да куча всего технологического. Картины, как ни странно, самая продажная вещь на свете, хотя художников, рисующих для себя тьма, но они становятся заметны и ценны только в тот момент, когда их «купили» ( в любом смысле). Последнее, что осталось – стихи. Нет технологии. Нет коммерции. Нет пиара, практически. Ну, где то же, по каким-то поводам надо собираться. Чтоб послушать. Все предельно демократично, всегда все свои . И при этом полное потрясение. Всегда. От звука, от этого волнения авторского, от того, как мы слушаем, от рисунка слов. Дикая подлинность, иначе не скажешь. Я много раз слушал стихи в пьяной компании. И это хорошо. Но там как говорится все хорошо. А недавно открыл для себя чтение в кругу узком, очень узком и в то же время на публике, на виду…
Дина Крупская и Ян Шенкман очень разные поэты и не мне их оценивать. С тихи Дины я бы хотел прочесть глазами, теперь, после…. Но помимо лирики натурфилософской, я бы сказал, медитативной, где каждое слово красиво, огромно, загадочно, там есть такие очень простые по форме баллады о семье алкоголиков, которые любят друг друга, о мужчинах, о бабушке, о сестре, которые потрясли меня просто до глубины души. Это я бы слушал просто как мантры. Как я смотрю «Крепкий орешек-3», бесконечно. Дина очень застенчиво читала, прятала форму, и поэтому ощущение недосказанности осталось. А вот Ян свои очень необычные стихи, очень неожиданные, колючие, острые, странные читал с большим распевом, как рок-музыку практически. Или как рэп. Вот в этой странности чтения и есть прелесть. Но я об этом уже говорил.
В феврале журнал «Эсквайр» попросил написать меня 72 слова (есть у них такая рубрика, рассказ из 72 слов, супер-короткий). Я написал четыре раза по 72. Один из них (про Марадону) они напечатали, что было крайне приятно. А три остальных, как говорится, публикуются впервые. Вот они.
Я лежу в темноте и смотрю, как ты спишь. Не вижу ничего и смотрю, как ты спишь. Не могу дотронуться, потому что ты спишь. Не могу ничего изменить и не могу ничего сделать, чтобы все изменилось или хотя бы повторилось, и поэтому смотрю, как ты спишь. Чувствую твой запах, и смотрю, как ты спишь. Слышу, как сквозь меня проходит моя жизнь, и смотрю, как ты спишь. Между прочим, это бывает довольно часто.

Однажды Лена узнала, что дочь Аня хочет остаться ночевать в детском саду: рано с утра всю группу поведут на причастие. Утром Лена пошла в эту церковь. Дети стояли у входа. Трое некрещеных – отдельно (и среди них Аня) и хлюпали носами. Их в церковь не пускали. «Нехристи, за мной!», весело скомандовала Лена, и за руки повела их в булочную, где купила нехристям сладкие плюшки. Воспитательница кричала: «Вы не имеете права!». Бог улыбался Лене.

Трансформаторная будка была построена у стены Неизвестного завода, о котором говорили, что там якобы делают колючую проволоку. Между стеной завода и трансформаторной был узкий коридор, заваленный кирпичами, досками. Там стоял сырой невыносимый запах, поскольку часто его использовали как туалет. Меня тянуло туда со страшной и непонятой силой. Хотелось оказаться в узком пространстве, где тебя никто не видит. Я стоял там подолгу и смотрел на полоску неба, ни на кого не обращая внимания.

В 1994 году состоялся последний матч сборной Аргентины с участием Марадоны. Он играл за всех. После матча к нему подошла женщина в белом брючном костюме, практически альбинос, выше его на двадцать сантиметров, с белыми волосами, белыми руками, с улыбкой на белом лице. Она взяла его за руку и увела на допинг-контроль. Толстый, маленький, смешной, весь состоящий из грязных пороков, он уходил за ней, и слабо улыбался. В его крови нашли следы наркотиков.

Мой бадминтон

Sat, 14 Apr 2007 20:17:37 GMT

Эта статья появилась в "Русском журнале" (russ.ru).
Для меня она - кусок моей жизни. Наверное, не очень внятно описанный, но очень важный
Постараюсь писать в свой ЖЖ почаще и в более понятной конструкции.
Сбрасывать тексты - это правильно. Но в ЖЖ должна быть какая-то своя стилистика, кот. я еще не нашел.

Мой бадминтон

Я прекрасно помню, как началась эпоха бадминтона.
Это было 1 мая 93-го года. По Москве шли колонны демонстрантов, огромные многотысячные колонны. Было ясно, что там что-то происходит. Что-то грозное, неприятное, страшное. Вскоре по радио сообщили, что «красный» грузовик неожиданно дал задний ход и задавил милиционера. Ельцин потом ездил на его похороны, извинялся, что не уберегли человека.
А мы в этот момент впервые в жизни играли в бадминтон через сетку. За городом, в Малаховке.
Это было классное, удивительное ощущение – мы, взрослые дядьки, кричали как дети, бегали по площадке, падали, изнемогая от восторга, играли до упора, до радуги пред глазами, еще не очень соображая, во что мы играем. Пока жены и любимые девушки не загнали нас ужинать. И дети смотрели на нас с восторгом.
…Прошло лето.
Почти каждую субботу мы встречались в лесу за кольцевой автодорогой, вбивали колышки и растягивали веревочки. То есть делали площадку.
Кстати, о площадке. И вообще о бадминтоне.
Для того чтобы играть в спортивный бадминтон, надо знать правила, то есть знать, что это не просто перекидывание волана с ракетки на ракетку (чем выше, тем лучше) на свежем воздухе, – а совсем другое, принципиально другое занятие.
Во-первых, это игра для закрытых помещений (хотя мы этого тогда не знали). Ветер – враг бадминтона, так же как огонь враг шашлыка.
Во-вторых, нужно кое-что нарисовать, прежде чем играть – масляной краской на полу, хотя мы, повторяю, натягивали бечевки на колышки, когда играли в лесу на поляне, потом цеплялись за эти бечевки и падали. Но с упорством маньяков вбивали колышки и натягивали веревки, чтобы спотыкаться и падать. Есть, впрочем, и еще более экзотические способы разметки. Например, прорыть канавки и уложить в них ржавые трубы определенного диаметра, чтобы они слегка виднелись из земли (так устроены самодельные площадки в Царицыно). Можно также засыпать канавки желтым песком (пробовали у меня на даче). А можно купить за тысячу долларов специальный синтетический ковер. Уже с разметкой. Арендовать зал и открыть спортивный клуб.
Как говорится, что вам легче.
…В общем, тем или иным способом чертится площадка, небольшая, примерно на четверть теннисного корта (точные размеры узнайте на сайте volan.ru). На уровне носа (человека среднего роста) натягивается сетка. Есть задний и боковой коридор (боковой не учитывается при игре в одиночку). Дальше задача простая – вы бьете, они должны отбить.
Играют бадминтонисты не той ерундой, что продается в детском мире или в отделе «подарки», а фирменными ракетками, от 30 до 150 долларов за штуку, фирменными же пластмассовыми воланами, от двух долларов. На соревнованиях летают исключительно воланы перьевые, – китайцы по-прежнему делают их из натурального пера.
Англичане, как известно, придумали все виды спорта, и эту игру – странную разновидность тенниса – придумали тоже они, а вот играют в нее лучше всего в Китае, Индонезии, других азиатских странах, почему-то еще в Дании и немножко в других Европах, среди которых есть, к счастью, и наша Россия. Что же еще?
Это олимпийский вид спорта.
В СССР этот спорт привез Н.С. Хрущев, после визита к коммунистам Индонезии (вскоре после визита их там всех расстреляли), был страшным фанатом игры, бегал, прыгал, бил, но потом допрыгался и добегался…
А бадминтон остался…
Остальное объяснить невозможно в принципе.

Осенью 93-го мы, наконец, нашли зал. Играть начали в октябре. Это был исторический шаг вперед. Мы арендовали помещение! Как белые люди! Дирекция, правда, долго не хотела пускать нас, объясняя свое поведение отсутствием разметки. Но, наконец, мы договорились до того, что ПОКА будем чертить разметку каждый раз наново – мелом, и затирать ее после игры. Это было довольно занудное мероприятие, но другого выхода не было, – масляная краска сохнет два дня, а до нас зал занимали юные теннисисты, после – футболисты. Аренда проплачивалась за месяц вперед, и ради нас, безумных бадминтонистов, никто не собирался лишаться живых денег.
Больше того, за неуплату нас уже хотели выгнать совсем, как вдруг мы договорились с дирекцией (до сих пор я не совсем понимаю, как именно).

Все эти дни в Москве происходили события. Верховный Совет вооружался, восставший народ громил милицию, снайперы пуляли во все живое, восставший Хасбулатов гнал грузовики на Останкино, Грачев вводил танки, «Альфа» не хотела ввязываться в дело…
Все, что потом было описано и мифологизировано с разных сторон, – мы каким-то образом пропустили. Мы играли в бадминтон и мечтали о постоянной разметке, чтобы не мазаться мелом и не чертить этих ужасных кривых линий.
Мы были счастливы и безумны.
Взрослые мужики, что мы забыли в этом типографском спортзале? Ведь это был не теннис и даже не футбол. Всего лишь бадминтон. Ожидание субботы стало какой-то болезнью. «Я живу лишь для того, чтобы поиграть в бадминтон в субботу» – говорил один мой друг в это время.
Меж тем, в стране были назначены досрочные выборы в новый парламент на 12 декабря и референдум по поводу Конституции. Мы же с нетерпением ждали другой даты. 30 декабря, ночью, дирекция милостиво разрешила нам сделать разметку, по трафарету масляной краской. Потому что 31-го и 1-го у теннисистов и футболистов занятий не было. Ночью мы собрались в холодном и пустом зале, и, вооружившись краской и кисточкой, самозабвенно наносили желтые линии на коричневые облупившиеся доски. Потом выпили водки и побежали на метро, чтобы успеть на последний поезд.
Это было ни с чем не сравнимое счастье…

Шли годы. Компания менялась. В нее входили физики и полиграфисты, детские писатели и переводчики с китайского, веб-дизайнеры и журналисты, демографы и бизнесмены. Приходили женщины. Дети. Иногда эта самозванная секция набирала до 10-12 человек, иногда приходилось играть втроем, что было крайне противно. Обычно в бадминтон играют пара на пару.
На «одиночку» у сорокалетних мужиков, как правило, не хватает дыхалки.
Дети обожали спортзал. До сих пор я вспоминаю эти годы раннего бадминтона с ощущением, что это и было мое счастье, моя главная жизнь, моя странная, бедная, ни с чем не сравнимая гармония.

На лето спортзал закрывался.
Помаявшись в одном-другом парке без площадки и без разметки, мы, наконец, обнаружили Царицыно. Было известно, что там играют «бывшие спортсмены». Когда мы с другом пришли туда впервые, один из этих страшных людей предложил поиграть с нами. «Только можно я буду один против двоих, а играть буду левой рукой?», - произнес он роковую фразу, после которой даже начинать, конечно, не стоило. Это был позор, но позор веселый.
Так мы открыли, что кроме нас, в Москве огромное количество таких же взрослых фанатиков этой игры. Только играют они гораздо лучше нас, неофитов, и играют повсюду.

…Бадминтон – игра, содержащая в себе тайну. Загадочная игра.
Как, впрочем, и любая другая.
Но бадминтон – не просто игра, а секта.
Чем отличается традиционная церковь от секты, вы, наверное, знаете. Если не знаете, попробую объяснить.
Церковь стоит на твердой земле. В ней все понятно. Все объяснимо.
Кроме того, это, безусловно, прибыльное предприятие. Очень прибыльное.
Приводя ребенка в теннисную или хоккейную секцию, в большой или маленький дворец спорта, вы, безусловно, приводите его в церковь. Вы вместе с ним хотите попасть в рай. И даже если ничего из «рая» у вас с ним не получается, все равно причастным, причащенным к этому миру вы себя чувствуете – и ваш ребенок тоже. В какой-то мере вы там уже побывали.
Боулинг – тоже церковь. Если вы видели фильм «Большой Лебовски», это сравнение будет вам особенно понятно.
Есть адепты, на деньги которых эта церковь, где надо катать шары и сбивать кегли, замечательно существует.
Да и любой вид спорта – церковь.
Там есть мечта что-то выиграть. Куда-то попасть. Достичь. Получить. Есть своя дорога в рай.
Пусть воображаемая, но дорога.
В любом баре любой полупьяный человек, мечущий дротики в мишень или гоняющий шары по столу, теоретически может мечтать об этом рае, – о том, чтобы стать чемпионом, выиграть деньги у новичков, чтобы хоть что-то получить от этого занятия.
Даже теннисисты, играющие «для себя», прекрасно знают, для чего они это делают (кроме пресловутого «здоровья»). Теннисисты играют в большом и престижном виртуальном теннисном клубе. Там все красиво. Там все в белом. Там загорелые девушки в коротких юбках (собственно, ради них и происходит все остальное). Там отели на море. И закрытые клубы в тихом лесу. Там тоже есть своя дорога в рай. В воображаемый рай. В большой теннис, где играют большие люди.
Все известные мне бадминтонные секты отличаются тем, что люди, входящие в них, уже в раю. Это потный и веселый рай. Совершенно непрезентабельный и очень демократичный.
Члены этой секты не мечтают ничего выиграть. Они уже выиграли. И одновременно они живут земной жизнью. Вот это и есть отличие всех сект от традиционной церкви.
Нет, конечно, и в нашей стране есть настоящие бадминтонные спортклубы, соревнования, и школа олимпийского резерва, и студенческие универсиады, где играют юные честолюбивые люди, которые, как им и положено, мечтают о медалях.
Но я-то говорю не о них. Я говорю о нас.
О сектантах.
Вы никогда не хотели быть спортсменом. Вы никогда не занимались этим спортом. Вам в принципе несвойственны такие вещи, как воля к победе, спортивный азарт, вы никогда не думали, что можете кричать на товарища по команде, оскорблять его, бросаться ракетками об пол, психологически давить на соперников, отпускать грубые шутки или радоваться тому, что, видите ли, удачно попали или отбили. Вы всегда считали себя интеллигентным человеком.
И вдруг вы находите в себе все это!
Почему именно этот спорт пробуждает грубые инстинкты у интеллигентов, я не знаю. Это одна из загадок бадминтона. В любой бадминтонной секте, куда бы вы ни пришли, вас сопровождает это странное ощущение, что кругом – свои. Грубо говоря, очкарики. Даже если они без очков. Сектанты и интеллигенты.
Пробуждение в «очкарике» свирепого бадминтониста – удивительная вещь. И в бадминтон почти всегда играют интеллигентные люди, которым хоть раз в неделю хочется побыть другими, не очень интеллигентными.
Странно, но факт.

К выборам 96-го года нам пришлось перебраться в другой спортзал, куда можно было доехать только на машине или на автолайне от ВДНХ. Это было не очень удобно. На время вернулся Леня. Но только на время. К тому времени сформировалась маленькая, но дружная компания, которая была практически неизменно. Рыжий из нее, к сожалению, выпал, ему было жалко в субботу тратить три часа на дорогу, Шамиль тоже, зато Котляр приезжал в любом состоянии, даже с сильнейшего бодуна.
Меня все ругали за то, что я по субботам хожу в театры.
- Что ты там нашел! – орали на меня в раздевалке. – Это же просто смешно!
Дефолт 98-го ударил по всем сторонам жизни: по работе, по досугу и даже по еде. Но за аренду зала мы продолжали исправно платить, отказывая себе даже в кружке пива после спорта, и уж тем более в такси.
Хотя ездить теперь приходилось тоже далеко – в Свиблово.
Там к нашей компании присоединился бухгалтер Коля.
Милейший парень.
Именно там, в Свиблово, в душной и тесной раздевалке метрополитеновского спортзала, я вдруг осознал, что те люди, с которыми я когда-то начинал – мои старые друзья, друзья моих друзей, ребята с улицы «Правды» (смешное название, всю жизнь его любил), их жены, дети и любовницы – все они, практически, покинули это сообщество, в котором остались одни лишь «бадминтонисты», то есть люди, которых связывает только спорт по субботам. И больше ничего.
В этой печальной тенденции был заложен какой-то смысл, и я долго старался понять – какой именно. Компания распалась. В ней остался ее главный застрельщик, Лева, мой старый друг, который всегда был нашим «паровозом», но и с Левой что-то произошло. Он стал частенько говорить на больную для меня тему о том, что уровень моего мастерства явно недостаточен, что он давно уже играет три раза в неделю, в то время как я и раз в неделю придти не могу, что есть нормальные залы, где собираются профессиональные люди, и если я хочу...
Но я не хотел.
Меня вполне устраивала старая схема.
Но, к сожалению, в спортивном бадминтоне бывают очень неприятные травмы. Диаметр волана, увы, полностью совпадает с диаметром глаза. Однажды я попал в больницу и исчез из спортзала надолго. На полгода. А когда вернулся, последняя наша точка в Свиблово прекратила свое существование. Теперь предстояло повышать уровень мастерства, стараться и тянуться, чтобы дотянуться, но мне не хотелось…
Я отвык.

Прошла эпоха ласкового и счастливого эскапизма. Эпоха бадминтона.
Это была удивительная, сногсшибательная эпоха 90-х. Которую я так любил.
В ней росли наши дети и беспричинно веселились наши женщины.
В ней все было не страшно.
В ней всегда можно было от всего спрятаться. В любое занятие. Даже просто в американское кино. В «Крепкий орешек-3» и «Смертельное оружие-2». Я уж не говорю о компьютерах. О загранице или о даче. Это была эпоха великих культурных революций. Абсолютно мирных и счастливых. Личных революций. Бадминтон стал одной из них.
И когда вас спросят эти так называемые последующие поколения, – хотя никаких других поколений, кроме своего, конечно, не существует, есть просто враги – «как же вы пережили эти страшные годы»?
Ответ будет странен.
Мы пережили эти годы благодаря бадминтону. Это могло называться по всякому. Как угодно. Но главное было в том, что нам было куда уйти. Куда спрятаться. В своем кругу. Время нас не занимало. Не трогало. Все его вызовы и угрозы мы просто пропускали мимо ушей.
Мы жили, как хотели. И именно это и было важно.

Именно так я и собираюсь прожить до конца. Другого способа я не знаю и не хочу знать. Но только, увы, теперь один. Потому что бадминтон уже кончился.

Читать ушами

Mon, 26 Feb 2007 15:19:30 GMT

Еврипид «Медея». Софокл «Царь Эдип». Эсхил «Трагедии». Гофман «Повелитель блох». Бальзак «Философские тетради».
Это не список литературы для студента первого курса гуманитарного факультета. Не издательский план и не заявка книжного магазина. Это – список аудиокниг, которые заказала нам наша знакомая, взрослый, профессионально состоявшийся, безумно занятой человек, проживающая последние 18 лет в государстве Израиль.
За последние пару месяцев я прочел несколько кусков из разных произведений в жанре фикшн и нон-фикшн, видел спектакли и фильмы, слушал божественную музыку, но большего культурного шока, чем этот список аудиокниг, купить которые удалось только на Горбушке (естественно), я за это время так и не пережил.

Культурное это явление (аудиокниги) возникло довольно странным образом – дело в том, что женщины (современные городские образованные дамы) они, ну очень любят читать. А читать-то им стало некогда, потому что огромную часть своей жизни они проводят нынче за рулем. В пробках.
Не знаю, кто был первый гениальный маркетолог, который угадал с этим социальным заказом, но не прошло и двух-трех лет, как производство этой продукции стало огромным и прибыльным бизнесом. Чехова, Тургенева, Бунина, Булгакова, Мопассана и Гофмана, Пелевина и Марину Цветаеву сегодня бурно начитывают под музыку не просто актеры, а самые знаменитые актеры, и затем носители эти (в основном, в формате MP-3), копируют целые фабрики и продают целые фирмы, а затем они попадают ровно туда, куда и должны были попасть – в машину.
К современным городским образованным городским дамам, которые… Но это я уже говорил.
Собственно, на этом описание нового социального феномена можно было бы и закончить, если бы не одно интересное обстоятельство.

Книга, пересаженная в этот контекст, становится ДРУГОЙ.
Каждый, кто когда-либо слышал аудиокнигу, кто сталкивался с этим, вздрагивал от непривычно звучащих знакомых слов и пассажей, понимает, – о чем я говорю.
Простая (я бы сказал примитивная) идея о контексте, который важен не меньше самого текста, в случае с аудиокнигой становится глубокой, как колодец.
Мне, например, дали послушать новую работу творцов этого формата – композицию «У Бога нет препятствий для любви», где Сергей Чонишвили, очень известный, знаменитый актер Ленкома, и Елена Чернышова, замечательная (правда, замечательная) исполнительница русских романсов и актриса, читают стихотворения и фрагменты фантазии Тургенева «Призраки» вперемешку с самыми известными душещипательными романсами Х1Х века: «Только раз», «Не уходи побудь со мною», «Не уезжай ты мой голубчик», «Мы только знакомы», «Отцвели хризантемы», «Утро туманное» и так далее.
…Аудиокнигу я слушал впервые в своей жизни. На машине я не езжу, к классике прибегаю крайне редко – современное бы успеть хоть пролистать. Да и вообще. Занятой я человек, как говорится. Не до того.
Оказалось, зря. Первое что бросилось в глаза, вернее, в уши, конечно – сведение двух абсолютно разных стилистических рядов: изысканной и сложной авторской речи Тургенева, и романсов, которые пели под гитарку люди далеко не столь образованные, как он. Сведение лирики дворянской и мещанской, разночинной. Парадоксальное сведение.
Для современного слушателя – вряд ли заметное.
Романсовая классика, похожая на надушенный платок, залитый девичьими слезами (только платку этому – больше ста лет!), загустевшая, как мед, лирика, уже давно отделившаяся от своих пчел-носителей, ставшая номером в концерте, страницей в антологии – и тут же абсолютно живая, всегда неожиданная речь Тургенева («жесткая прохлада росы», бр-р-р, озноб прошибает), вдруг обретают единое пространство в бархатистом голосе актера и прохладно-нежном – актрисы.
Это – пространство забытых чувств.
Ну не чувствуют сейчас так люди. Не могут.
И оттого пошлости в этом сочетании нет. А что есть? Для того чтобы это понять – надо представить контекст, в котором звучит композиция. Не передача по радио на кухне (хотя жанр абсолютно в духе старого советского радио), не классический фрагмент в праздничном концерте к Дню железнодорожника, не дневная телепередача по каналу «Культура» – нет. Ночь. Машина, пробка, фонари, снег, реклама, мобильные звонки, мегаполис, одинокая женщина или одинокий мужчина в герметичной коробке салона джипа или седана.
Это – для одиноких, и только для них. Для очень одиноких и очень уставших. Циничных и жестких людей. Именно они – нынешние потребители той избыточной, цветистой, горячечной лирики усадеб и садов, хризантем и ночных признаний, которая была непременным атрибутом юности русского человека в Х1Х и в ХХ веке, непременным атрибутом его общения, его контакта с миром. Да, мещанским, да вульгарным атрибутом, но все же непременным, как вода или водка. Теперь это стало атрибутом дисконтакта и разобщения. Никто никому этого уже не споет и не скажет. Но послушать еще можно. Нужно.
Нужно, чтобы, извините, не умереть от этого бесконечного одиночества.
Не знаю, будет ли так уж успешна эта старомодная пластинка, но прочитал я ее (услышал) именно таким образом.
Другой подобный пример: «Темные аллеи» Бунина в исполнении Аллы Демидовой.
Великая русская актриса. Великий русский писатель. Все понятно. (Серия «Школьная хрестоматия: литература»).
Но вот дело дошло до первой же по настоящему откровенной, сексуальной сцены (эх, везет же нынешним школьникам, не ценят они этого) – и вдруг стало понятно: рассказы-то сугубо мужские.
А читает женщина.
Другой взгляд.
ДРУГАЯ интонация.

Если бы Бунин знал, как изощряются на этом поле современные литераторы, до каких подробностей они доходят, в каком преломлении все это звучит сейчас – не знаю… Стал бы он вообще… Да нет, стал бы, конечно, какое ему было дело до нас, нынешних. Но во всех этих именно нынешних описаниях, – увы, так и нет, как и не было, женского взгляда и женской стороны вопроса, но это к слову, так вот, а в звучащем Бунине – этот женский взгляд вдруг проявился. И именно благодаря исполнению.
И пусть электронная музыка добавляет текстам ненужной инфернальности, заунывности, погружает ее в слишком уж понятную упаковку – неважно.
Слово защищает себя. Слово вылезает из привычного контекста. Из всех упаковок.

Размывание текста в компьютере, в медиа-рынке, растачивание слова, разжижение литературы как таковой – обретает ответ в аудиокниге, и ответ точный, как ни странно, в абсолютно потребительском, даже немного стыдном продукте, предназначенном вроде бы только для машины.
Машина – та самая корбочка, откуда уже не выскочить, не выбраться, затребовала слово обратно. В первозданном виде. В виде нового, обновленного слова.
По новому звучащего.

Машину покупать ради этого дела я, конечно, не буду.
Но отметинку сделаю – культура делает порой странные вещи сама с собой.